Страница 4 из 206
— Сестра, — произнесла тихо, но так, чтобы услышали все, — как приятно видеть тебя в добром здравии. Восток пошёл тебе на пользу. Ты выглядишь… расцветшей.
Селин всегда была красива. Золотистые волосы, голубые глаза — от этого очарования мужчины теряли дар речи. В мягких объятиях Востока она стала только прекраснее. Её глаза дрогнули — всего на миг. Но я заметила. Она наклонила голову, изображая скромность.
— Благодарю, старшая сестра. Я молилась, чтобы боги сохранили тебя в пути. Шторм бывает таким… непредсказуемым.
Императрица сделала лёгкий жест, и служанки начали разливать чай. Тонкие фарфоровые чашки звякнули. Запах жасмина смешался с напряжением в воздухе.
Одна из дам, девушка с волосами, усыпанными крошечными жемчужинами, наклонилась ко мне с прелестной улыбкой.
— Расскажите, принцесса Айрис, правда ли, что в Тарнхолде женщины носят бороды и дерутся на топорах столь же ловко, как мужчины?
Смех — лёгкий, серебристый — прокатился по павильону. Я взяла чашку, поднесла к губам, но не отпила. Только вдохнула аромат.
«Как предсказуемо», — подумала я с усталой насмешкой, которой научилась в кузницах. Словно их действительно интересует такая ерунда.
— Правда, — ответила я спокойно, — но бороды мы оставляем мужчинам. А топоры… топоры мы берём, когда нужно защитить то, что нам дорого. Или когда нужно отсечь то, что нам угрожает.
Я посмотрела прямо на Селин. Она улыбнулась шире, но её пальцы на подлокотнике сжались — едва заметно.
И я не солгала. Наши женщины умеют себя защищать — на этом в своё время настоял отец, и я до сих пор благодарна ему за это. Вот только от яда, поданного рукой собственной сестры, это меня не уберегло.
Императрица откинулась назад.
— Как поэтично, — произнесла она медленно. — Здесь, в Цзиньлуне, мы предпочитаем защищать себя нитями судьбы. Они тоньше, но прочнее стали.
— Нити можно перерезать, — ответила я, не опуская глаз. — Сталь — нет.
Тишина упала, как тяжёлая занавесь. Это было подвластно не каждому — только тем, в ком течёт древняя кровь Тарнхолда. К счастью, моя сестра была обделена этим даром. Её мать не принадлежала к древнему роду, как моя, и отец при её рождении ничего не смог сделать — только развести руками. Даже древние обряды не помогли.
Селин кашлянула — тихо, почти нежно, прикрыв губы кончиками пальцев, унизанными тонкими золотыми кольцами. Жест был отточен до совершенства: скромный, трогательный, рассчитанный на то, чтобы вызвать сочувствие у всех, кто смотрит. Дамы вокруг неё тут же зашептались — «ах, бедняжка», «шторм всё ещё мучает её душу», «как она держится, наша принцесса Селин». Словно она была хрупким цветком, пережившим бурю, а не той, кто эту бурю и подстроила. Я почти уверена, что она добралась до Цзиньлуна без труда.
Императрица не шелохнулась. Только её веер дрогнул — один раз, едва заметно. Это был сигнал. Не мне. Селин.
Младшая сестра опустила ресницы, потом подняла взгляд — влажный, полный невинной боли.
— Сестра… — голос её дрожал ровно настолько, чтобы казаться искренним, но не настолько, чтобы показаться слабым. — Я так боялась, что ты не вернёшься. Когда корабль твой не прибыл в срок, я… я думала, что потеряла тебя навсегда. Поэтому я… я решилась. Я не могла допустить, чтобы союз наших домов рухнул из-за моей трусости. Я приняла на себя твою ношу.
Она сделала паузу — идеальную, выверенную. Слёзы блеснули в уголках глаз, но не пролились. Мастерская работа. Возможно, я могла бы поаплодировать, но не стану.
— Прости меня, если я поступила неправильно. Я лишь хотела… защитить то, что нам дорого. Как ты всегда учила.
Дамы ахнули. Кто-то даже всхлипнул — тихо, театрально. За спиной Селин едва заметно качнулась служанка с низко опущенной головой, словно подтверждая каждое слово госпожи. Императрица позволила себе лёгкий вздох — сочувственный, материнский. Всё было сыграно безупречно.
Я сидела неподвижно. Чашка чая в моих руках уже остыла. Я не отпила ни глотка.
— Защитить, — повторила я медленно, словно пробуя слово на вкус. — Как трогательно. Ты всегда была такой… заботливой, Селин.
Подтекст почувствовали все, но он был слишком тонким, чтобы кто-то осмелился назвать его вслух.
Я медленно откинулась на подушках, не отрывая взгляда от той, что сидела по левую руку от императрицы. Она не участвовала в нашем обмене колкостями — просто сидела, опустив ресницы, сложив руки на коленях так, будто боялась помять собственный шёлк. Её платье было цвета первого рассвета над Нефритовым Хребтом — почти белое, с лёгким перламутровым отливом, расшитое тончайшими серебряными нитями. При каждом дыхании они ловили свет и переливались, словно живые. Волосы — чёрные, как ночь без луны, уложены в низкий узел с одной-единственной нефритовой шпилькой в форме цветка. Ни лишних украшений, ни ярких красок. Только совершенная, почти болезненная хрупкость.
Если Селин была белой лилией с обманчиво чистыми лепестками, то эта девушка была пионом: мягким, полным, таким, от которого невозможно отвести взгляд, даже если знаешь, что внутри может таиться шип. Её кожа казалась прозрачной, словно свет проходил сквозь неё, а не отражался. Губы — едва тронуты розовым, глаза — огромные, цвета тёплого мёда.
Императрица положила ладонь на её запястье — жест лёгкий, почти материнский, но я видела, как пальцы слегка сжались. Владение. Защита. Предупреждение.
— Леди Юэлин, — произнесла императрица, не глядя на меня, — будь добра, налей нашей гостье ещё чая. Ей, должно быть, холодно после долгого пути.
Девушка — Юэлин — подняла взгляд. На миг наши глаза встретились. В них не было ни страха, ни любопытства — только спокойная, почти сонная ясность. Она кивнула, грациозно наклонилась к чайнику и налила мне чай — медленно, без единой капли мимо. Когда она подала чашку, её пальцы едва коснулись моих. Кожа была прохладной, как нефрит, оставленный на ночь в саду. Амулет под платьем, обычно тёплый, на мгновение стал чуть холоднее, словно узнавая что-то родственное.
— Благодарю, — сказала я тихо.
Она улыбнулась — едва заметно, уголками губ. Улыбка не дошла до глаз.
— Не стоит благодарности, принцесса Айрис. Здесь все мы… заботимся друг о друге.
Слово «заботимся» она произнесла так же, как я минуту назад произнесла его в адрес Селин. С тем же подтекстом. Только мягче и опаснее.