Страница 188 из 206
41 глава
Я собирала травы в огороде, когда услышала крик. Не обычный — не детский, не рыбацкий, — а тот, от которого кровь стынет в жилах. Я бросила корзину и выбежала за калитку.
Соседский мальчишка, сын рыбака, бежал ко мне, и лицо его было белым как мел.
— Госпожа Цао! Госпожа Цао, скорее! Ваш брат... он... там...
Я не дослушала. Я уже бежала.
Линя принесли на носилках — двое охотников, с которыми он иногда ходил на дичь. Он был без сознания. Лицо серое, как пепел, дыхание — редкое, поверхностное. Левая рука, перетянутая чьей-то грязной тряпкой, распухла до локтя. Сквозь повязку проступала кровь — тёмная, почти чёрная, с тяжёлым запахом гниющей плоти.
— Капкан, — коротко сказал один из охотников. — Старый и ржавый. Он проверял силки у реки и не заметил. Мы нашли его только через несколько часов. Он потерял много крови.
Я опустилась на колени рядом с носилками и взяла его за руку. Холодная. Влажная. Пульс едва прощупывался. Я смотрела на Линя и не могла узнать его. Что-то внутри меня оборвалось и упало в пустоту.
— Помогите занести его в дом, — сказала я, и голос прозвучал чужодо, как будто не мой.
Первую ночь я не спала совсем. Промыла рану, приложила всё, что знала: мазь от заражения, настойку календулы, толчёный корень имбиря. Но к утру Линь не очнулся. Жар поднялся такой, что я боялась прикоснуться к его лбу. Он бредил — звал меня, звал какую-то женщину по имени, которого я не знала, просил не уходить.
Местный лекарь, старый господин Ван, пришёл к полудню. Он долго осматривал рану, нюхал повязку, щупал пульс. Потом покачал головой:
— Заражение. Глубокое. Яд от ржавого металла уже в крови. Я сделаю всё, что смогу, но...
— Что «но»?! — я вцепилась в его рукав. — Вы должны его спасти! Вы же лекарь!
— Я лекарь, а не бог, девочка, — мягко ответил он. — Нужен кто-то опытнее. Я слышал, что в Цанчжоу есть господин Хэ. Он лучший на восточном тракте.
— Так позовите его! Немедленно!
Он ушёл, пообещав отправить посыльного. А я осталась. Сидела у постели Линя, сжимая его горячую руку, и смотрела, как он угасает.
Три дня я ждала. Три дня Линь метался в бреду, а я меняла компрессы, поила его отварами и молилась всем богам, которых знала. И тем, в которых не верила. На четвёртый день господин Хэ прибыл — высокий, сухой, с усталыми глазами и кожаным саквояжем. Он осмотрел Линя, обработал рану, долго щупал пульс. Я стояла рядом, затаив дыхание.
— Инфекция глубокая, — сказал он наконец. — Я сделал всё, что мог. Но обычные средства здесь бессильны.
— Как? — прошептала я. — Скажите, что вы шутите. Вы ведь не всерьёз.
Он посмотрел на меня — и в его взгляде была такая спокойная, такая привычная печаль, что я поняла: он не шутит. Он видел такое уже сотни раз.
— При таком заражении люди умирают за несколько дней, — произнёс он. — Но ваш друг... — он замялся, подбирая слова. — Он держится. Я не знаю, что даёт ему силы. Может быть, неделя. Может быть, две. Может быть, больше. Этого я обещать не могу. Но я слышал об одном человеке. Старый отшельник, живёт в северных горах. Говорят, он владеет древними секретами врачевания, которые недоступны простым смертным. Если кто и способен вытащить вашего друга — то только он.
Я замерла. Обдумывая сказаное.
— Но он не приходит к людям, — добавил господин Хэ. — За ним нужно идти самим. И дорога туда неблизкая.
— Я пойду, — сказала я, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Я найду его. Сколько бы это ни заняло.
Лекарь ушёл, оставив рецепт — дорогие лекарства, которые могли замедлить инфекцию, но не победить её. Я проводила его до двери и вернулась к Линю. Села рядом, взяла его за руку. Горячую, но живую. Он всё ещё дышал. Он всё ещё боролся.
— Ты только дождись меня, — прошептала я, гладя его по спутанным волосам. — Слышишь? Я приведу помощь. Я вернусь. Только дождись.
Он не ответил. Только веки дрогнули, будто он услышал меня сквозь бред.
Я поцеловала его в горячий лоб и начала собираться в дорогу.
⊹ ࣪ ﹏?﹏?﹏⊹
Рядом я положила ещё одну записку — для соседей, господина и госпожи Чжао, что жили через дорогу. Добрые люди, бездетные, всегда помогавшие нам с Линем по мелочам. Я просила их захаживать, приносить воду, топить очаг, если Яо будет занята в чайном доме. Знала, что они не откажут.
Дорога до столицы заняла больше недели. Я шла пешком, потому что лошади у нас не было, а просить чужую значило объяснять, зачем она мне. Этого я не могла. Я просто шла. По тракту, через холмы и редкие перелески, мимо деревень, где лаяли собаки и крестьяне провожали меня долгими взглядами. Ночевала на постоялых дворах, когда хватало денег, или прямо у костра, завернувшись в плащ. Холодало с каждым днём, и я всё сильнее куталась в одежду, пряча не только чёрные линии на руке, но и лицо от ледяного ветра.
Я шла и думала, что двигаюсь слишком медленно. Ноги стирались в кровь, хотя я меняла повязки каждое утро. С каждым днём я всё острее чувствовала, как время утекает сквозь пальцы. Линь там, в Хайлани, борется за жизнь. А я здесь, тащусь по дороге, не в силах ускорить шаг. Эта мысль грызла меня изнутри, и я подгоняла себя, даже когда тело молило об отдыхе.
В Лунцзин я вошла под вечер. Столица встретила меня шумом, от которого я отвыкла за время болезни Линя. Рынки, лавки, крики торговцев, грохот повозок. Я не задерживалась. Сразу направилась к восточным воротам, где, как я помнила, был лошадиный рынок. Денег у меня было в обрез — только то, что удалось скопить за последние недели, и то немногое, что оставил господин Хэ на лекарства. Но лошадь была нужна. Пешком я не успею.
Торговец, старый суетливый человек с жидкой бородой, долго уговаривал меня купить молодого жеребца. Я только качала головой. В конце концов выбрала невысокую гнедую кобылу — не молодую, но крепкую, с грустными, понимающими глазами. Она напомнила мне Хмару, мою лошадь из лагеря Бай-ху. Я назвала её Ветерок, хотя в ней было столько же ветра, сколько в старой сосне. Но она была надёжной. Это главное.
Я выехала из Лунцзина на рассвете следующего дня. Впереди лежал долгий путь на север, к горам, где, как говорили, живёт отшельник. Я не знала, найду ли его. Не знала, успею ли. Но я знала одно: я сделаю всё, что в моих силах. Потому что Линь ждал. И я не могла его подвести.
Я остановилась на ночлег в небольшой деревушке к северу от столицы. Постоялый двор был забит — какой-то купеческий караван занял почти все комнаты, — и мне пришлось сидеть в общем зале, ожидая, пока освободится хотя бы угол. Я устало жевала лепёшку, запивая её жидким чаем, и думала о Лине.