Союз стали и шёлка

Яо застыла с приоткрытым ртом, увидев меня. Бай-ху устало выдохнул и пробормотал что-то про то, что я вечно появляюсь не вовремя. А я вдруг поняла странную вещь. Впервые за долгое время я не была центром опасных приключений. Никто не пытался меня съесть, похитить или обвинить в преступлении. Я была просто случайным свидетелем. И от этого мне стало почти весело. Наконец-то кто-то другой вляпался в неприятности.

— Добрый вечер, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал как можно беззаботнее. — Я тут травы принесла. Мазь для сна. Очень хорошая. Господин десятник подтвердит.

Незнакомец, стоявший спиной ко мне, медленно обернулся. Я встретилась с ним взглядом — и внутри что-то дрогнуло. Его лицо показалось мне смутно знакомым, но я не могла понять, откуда. Высокий, с властной осанкой, тёмные глаза смотрели на меня с каким-то странным прищуром — не враждебным, но цепким, изучающим.

— Юнь, это не то, что ты думаешь! — выпалила Яо, всплеснув руками.

— Это то, что ты думаешь, — пробормотал незнакомец, не сводя с меня глаз. Потом перевёл взгляд на Бай-ху и спросил: — Кто она?

Бай-ху потёр переносицу — о, этот жест я знала наизусть — и ответил с той особой интонацией, с какой говорят о чём-то неизбежном и слегка раздражающем:

— Это Цао Юнь. Травница. Та самая.

— Та самая? — переспросила я, на всякий случай делая шаг назад. — Что значит «та самая»?

— Стой, — перебил он, и я застыла.

Он смотрел на меня. Не на Бай-ху, не на пленника, не на Яо. На меня. И в этом взгляде было что-то, отчего мне захотелось одновременно и провалиться сквозь землю, и сделать шаг вперёд.

— Значит, это ты, — хмыкнул он. — Наслышан.

Я не поняла, что он имел в виду, но переспрашивать не стала. Вместо этого я наморщила лоб, пытаясь ухватить ускользающее воспоминание. Где-то я уже видела этого человека. Его лицо, изгиб бровей, этот пристальный, цепкий взгляд... И вдруг меня осенило:

— Я вас вспомнила! Мы встречались. У секты «Тяньму», в Цзинъюэчэн. Вы спросили моё имя, а я так растерялась, что даже не спросила ваше!

Он внимательнее посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло узнавание.

— Точно, — медленно произнёс он. — Вечно не удерживающаяся на ногах девчонка. Ты тогда чуть не упала с лестницы.

— Да, это я! — радостно улыбнулась, чувствуя, как напряжение немного отпускает. Всё-таки приятно, когда тебя помнят, даже если помнят как неуклюжую растяпу.

Бай-ху за моей спиной выразительно покачал головой.

— Мы тут демона допрашиваем, — напомнил он сухо.

Я перевела взгляд на пленного. Он сидел на стуле, привязанный, и тяжело дышал. Лицо разбито, под глазом наливался синяк. Я вдруг поняла, что стою и глупо улыбаюсь посреди допроса. Улыбка медленно сползла с моего лица.

Я выглянула из-за плеча незнакомца и взглянула на связанного.

— Демона?

В моём представлении демоны выглядели иначе. Страшные существа с пустыми пуговицами глаз или твари, сотканные из тьмы и когтей. Но этот... Он был просто парнем. Измождённым, избитым, но парнем. С растрёпанными волосами и печальными глазами, в которых застыла глубокая, безнадёжная тоска. Он поднял голову, и в его глазах на мгновение вспыхнул вертикальный зрачок — нечеловеческий, жуткий, — а потом исчез. Я поёжилась, но жалость никуда не делась.

— Он не похож на демона, — сказала я как бы между прочим.

— Много ты понимаешь, девчонка, — фыркнул Бай-ху.

Я не обиделась. Я слишком пристально смотрела на пленного, пытаясь найти в нём хоть что-то звериное. Но видела только человека. Слабого, измученного, с глазами, полными тихой обречённости. Он напомнил мне Линя после того, как нас выгнали из секты, — такой же затравленный взгляд, такое же одиночество.

— Может, его стоит отпустить? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

В комнате повисла тишина. Яо застыла с чайником в руках. Бай-ху медленно повернул голову и уставился на меня так, будто я предложила прямо сейчас станцевать на столе. А незнакомец посмотрел на меня с выражением, от которого у меня мурашки побежали по спине. Не враждебно. Скорее так, будто я только что перешла какую-то невидимую черту.

— Ты либо очень добрая, — произнёс он наконец, — либо очень глупая.

— Обычно и то и другое одновременно, — пробормотала Яо.

Я хотела возразить, но пленный вдруг заговорил. Его голос был тихим и хриплым, словно он не разговаривал много дней.

— Я в сотый раз повторяю, это был не я.

— Конечно, так мы тебе и поверили, — хмыкнул Бай-ху.

И сделал то, чего я совершенно не ожидала.

Он с размаху ударил парня по лицу — тяжёлым, скупым движением, без замаха, без предупреждения. Голова пленного запрокинулась, стул покачнулся, и я услышала глухой, влажный звук удара. Я вздрогнула, прижимая к себе корзину с травами так, словно она могла меня защитить.

В комнате повисла тишина. Густая, вязкая, как патока. Я смотрела на Бай-ху — на человека, с которым мы ехали через пол-империи, который ворчал, считал до ста, называл меня самой надоедливой женщиной на свете, — и не узнавала его. Тот Бай-ху, которого я знала, был суровым, но справедливым. Этот — ударил связанного. Безоружного. Даже не поморщился.

Я медленно осмотрела каждого в комнате.

Яо стояла у стойки, опустив глаза. Её лицо было бледным, но она молчала. Не кричала, как минуту назад. Не возмущалась. Просто стояла и молчала. И от этого молчания мне стало ещё холоднее.

Незнакомец — тот самый господин, которого я встретила у секты, — смотрел на пленного всё с тем же спокойным, изучающим выражением. Ни гнева, ни жалости. Будто удар был чем-то обыденным. Чем-то, что он видел сотни раз и перестал замечать.

А пленный... пленный медленно поднял голову. Из разбитой губы текла кровь, смешиваясь с грязью на подбородке. Он не плакал. Не просил пощады. Просто смотрел перед собой и в его глазах, застыла безнадёжная усталость, что мне захотелось зажмуриться.

Что-то было не так. Что-то во всей этой сцене, в этой комнате, в этих людях, которых я, как мне казалось, знала. Словно я вдруг увидела их с другой стороны — той, которую они не показывали мне раньше. Или не хотели показывать.

Я перевела взгляд на Бай-ху. Он стоял, уперев руки в бока, и ждал ответа от пленного. Как будто удар по лицу был просто частью разговора.

— Зачем вы это сделали? — спросила я, и голос прозвучал тише, чем хотелось.

Бай-ху даже не обернулся.

— Это допрос, Цао Юнь. Не чаепитие.

— Допрос — это вопросы, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает что-то горячее. — А это... это другое.

40 глава