Страница 119 из 206
Он смотрел на меня спокойно, ровно. Слишком ровно. Я перевела взгляд на молодого парня — тот старательно отводил глаза. На десятника — тот смотрел в потолок с таким интересом, будто там была нарисована карта всех сокровищ империи.
И тут до меня дошло.
Они не просто меня отвозили. Они меня выпроваживали. С почестями, с сопровождением, с официальной причиной — но выпроваживали. Как гостью, которая загостилась. Как проблему, которую вежливо сплавляют.
Я скрестила руки на груди.
— Вы ведь просто хотите от меня избавиться?
Бай-ху даже бровью не повёл.
— Мы выполняем свой долг перед гражданскими лицами.
— Ага, — я кивнула. — Конечно. Долг. Перед гражданскими лицами.
Я бросила взгляд в щель шатра — туда, где за пологом виднелся угол лагерного алтаря. Маленького, походного, но ухоженного: перед ним лежали подношения. Фрукты. Горстка риса. И — я прищурилась — три палочки благовоний, догоравшие прямо сейчас. Днём. В будний день. Когда никто не объявлял ни праздника, ни церемонии.
— А подношения, — медленно произнесла я, — они кому? Богам? Молятся, чтобы я благополучно добралась до дома?
Десятник поперхнулся воздухом, а молодой парень закашлялся.
Бай-ху посмотрел на меня. Потом на алтарь. Потом снова на меня.
— Мы молились, — сказал он ледяным голосом, — чтобы боги даровали нам терпения.
Я широко улыбнулась.
— И как? Помогло?
— Нет, — отрезал он. — Вы ступайте, собирайтесь. Завтра на рассвете выступаем.
Я развернулась и пошла к выходу, но у самого полога обернулась.
— Господин Бай-ху.
— Что?
— Спасибо. Серьёзно. Я понимаю, что я... ну... не самый удобный человек. Но вы всё равно меня не бросили. Это много значит.
Он помолчал. Кивнул — коротко, почти незаметно. И я вышла.
Уже у своего шатра я остановилась и посмотрела на восток — туда, где далеко-далеко остался Хайлань.
— Ты ездишь верхом? — спросил Бай-ху, когда я вышла к нему перед рассветом. Отряд уже построился: шесть всадников, включая его самого, и одна свободная лошадь — невысокая, мышастая, с печальными глазами.
— Конечно, — бодро ответила я и мысленно добавила: «Если считать, что ездить верхом — это когда лошадь идёт, а ты на ней сидишь. Медленно. По ровной дороге. Желательно недолго».
— Хорошо, — кивнул он. — Тогда в седло. Нам до Жёлтого Камня три дня.
Три дня. В седле. Я посмотрела на лошадь. Лошадь посмотрела на меня. В её печальных глазах мне почудилось родственное понимание: ей тоже не хотелось никуда ехать.
— Её зовут Хмара, — сказал десятник, подводя лошадь ко мне. — Смирная. Не брыкается.
— Хмара, — повторила я, погладив её по носу. — Ну что, Хмара, будем дружить?
Хмара фыркнула. Я восприняла это как согласие.
Я залезла в седло с третьей попытки и под сочувственные взгляды отряда. Солдаты старательно отворачивались, делая вид, что проверяют снаряжение, но я заметила, как у молодого парня дрогнули губы.
— Ничего не говори, — предупредила я его.
— Я молчу, — ответил он, краснея от сдерживаемого смеха.
— Вот и молчи.
Отряд тронулся. Первые полчаса я гордо сидела в седле, расправив плечи и изображая опытную наездницу. Через час я начала ёрзать. Через два — тихо взмолилась всем богам, чтобы Жёлтый Камень оказался ближе, чем обещали. Через три — возненавидела лошадей как биологический вид.
— За что они вас так ненавидят? — простонала я, когда мы наконец сделали привал.
— Кто? — спросил десятник.
— Сёдла. Кто их придумал? Зачем? Разве нельзя было изобрести что-нибудь удобное? Например, летающий ковёр?
— Летающих ковров не существует, — сухо сказал Бай-ху, проходя мимо.
— Жаль, — пробормотала я. — Очень жаль. Я бы подарила вам всем по ковру. И себе тоже.
Солдаты переглянулись. Кто-то хмыкнул. Молодой парень, которого, как я выяснила, звали Чэнь, всё-таки не выдержал и рассмеялся в голос.
Так начался наш путь. Я — на Хмаре, которая оказалась действительно смирной и не брыкалась, даже когда я дёргала поводья не в ту сторону. Отряд — на своих боевых конях, куда более быстрых и норовистых. Бай-ху — впереди, молчаливый и мрачный, как сама судьба.
Следующий день показался мне сущим адом.
Нет, честное слово. Если существует посмертие для грешников, то выглядит оно именно так: бесконечная тряская дорога, седло, впивающееся в бёдра, и солнце, которое, кажется, застряло в небе, потому что ну не может один день длиться так долго. Я готова была поклясться, что мы едем уже не меньше недели, хотя Бай-ху на первом же привале сухо сообщил, что прошло три часа.
— Три часа?! — простонала, сползая с Хмары. Ноги подкосились, и я ухватилась за стремя, как утопающий за соломинку. — Это невозможно. Солнце врёт или время сломалось. Может, мы остановимся? Насовсем? Построим здесь дом? Я научусь доить коз и буду жить тихо-мирно, никого не трогая...
— Встать, — коротко бросил Бай-ху, даже не глядя на меня. — Привал — четверть часа.
— Четверть часа?! — мой голос взлетел до совершенно неприличного писка. — Я только-только перестала чувствовать, как мои кости превращаются в пыль! Четверти часа недостаточно! Мне нужен как минимум месяц. И горячая ванна. И чтобы кто-нибудь нёс меня. На ручках.
Молодой Чэнь, спешившийся рядом, издал странный звук — что-то среднее между кашлем и смехом, — и поспешно отвернулся, делая вид, что проверяет подпругу.
— Чэнь, — позвал десятник.
— Я в порядке, — отозвался Чэнь сдавленно, не оборачиваясь.
— Он не в порядке, — заметила я. — Он смеётся надо мной. Все смеются надо мной. Вы бессердечный народ. Я страдаю, а вы...
— Цао Юнь, — Бай-ху наконец удостоил меня взглядом, — если ты не замолчишь, мы оставим тебя здесь. И ты построишь дом, заведёшь коз и будешь жить тихо-мирно. Без нас.
Я надула губы.
— Вообще-то это угроза, которая звучит как предложение.
— Это не предложение. Пей воду и садись обратно.
Я обречённо опустилась на траву, откупорила флягу и сделала глоток. Вода была тёплой и отдавала кожей. Я посмотрела на юг — туда, где за холмами, лесами и ещё одними холмами лежал Хайлань. Родной, далёкий, недостижимый, как луна.
— А сколько нам ещё ехать? — спросила я.
— До Жёлтого Камня — два дня, — ответил десятник. — Потом ещё дней десять до Хайлани. Если погода не испортится.
— Два дня, — повторила я замогильным голосом. — Десять дней. Всего двенадцать дней. Я умру.
— Боги, дайте нам сил, — пробормотал десятник.