Фрейлина поневоле

глава двадцатая

Глава 20. Гром среди ясного неба и падение Кощея

Утро тянулось бесконечно долго. Я позволила Прасковье нарядить меня в одно из лучших платьев — глубокого винного цвета, без единого кружева, строгое и опасное. Волосы были уложены в высокую прическу, но без лишней пудры. Я смотрела в зеркало и видела перед собой солдата, который готовится к своему главному сражению.

Мои родители сидели в малой гостиной, тихо переговариваясь о предстоящей свадьбе. Матушка перебирала образцы тканей для подвенечного наряда, которые утром прислали от Голицына. Каждый ее восторженный вздох отдавался в моей голове звоном натянутой струны. Они не знали, что сегодня их спаситель превратится в прах, а их дочь пройдет по самому краю пропасти.

Ближе к полудню весь двор собрался в Большой галерее. Императрица изволила принимать иностранных послов, и присутствие фрейлин было обязательным.

Я стояла у мраморной колонны, вцепившись пальцами в веер. Воздух казался спертым, несмотря на высокие потолки.

Неподалеку, в окружении стайки льстивых царедворцев, восседал князь Семен Петрович Голицын. Сегодня он выглядел особенно мерзко. На нем был камзол из золотой парчи, а на шее сверкал орден. Он громко, так чтобы слышали все вокруг, распинался о том, как облагодетельствовал нищую сироту Одоевскую, и как собирается увезти меня в свое подмосковное имение сразу после венчания, чтобы «научить юную жену истинному благочестию».

Я смотрела на его водянистые, мертвые глаза и вспоминала рассказ Амалии о подвалах и кнутах. Меня замутило, но я заставила себя держать спину прямо.

«Где же Вы, Ваша Светлость?»— мысленно кричала я, бросая отчаянные взгляды на массивные дубовые двери.

Екатерина Великая, величественная и спокойная, беседовала с австрийским послом. Она даже не смотрела в мою сторону. Для нее я была уже решенной проблемой, удачно разыгранной пешкой.

Внезапно гул голосов в галерее начал стихать. Это не было похоже на появление Императрицы, когда двор замолкает в почтительном поклоне. Это было похоже на то, как замолкают птицы перед разрушительным ураганом.

Двери распахнулись.

В галерею шагнул Светлейший князь Григорий Александрович Потёмкин.

Он был великолепен. В парадном фельдмаршальском мундире, усыпанном бриллиантовыми орденами, он казался еще выше, еще шире в плечах. Его единственный глаз горел таким яростным, неистовым огнем, что толпа царедворцев инстинктивно расступилась перед ним, образуя широкий коридор.

Потёмкин шел тяжело, уверенно, как хозяин, вернувшийся в свой дом.

Екатерина Алексеевна осеклась на полуслове. Ее лицо на долю секунды дрогнуло — в синих глазах мелькнуло удивление, смешанное с искренней, неподдельной радостью, которую она тут же скрыла за маской монаршего величия.

— Григорий Александрович, — произнесла Императрица, когда он приблизился и, тяжело опустившись на одно колено, поцеловал ее руку. — Какая неожиданность. Мы полагали, Вы еще отдыхаете с дороги.

— Служба Вашему Императорскому Величеству не знает отдыха, Матушка, — рокочущий голос Потёмкина разнесся по всей галерее, заставив хрустальные подвески на люстрах тихо зазвенеть. Он поднялся, расправляя необъятные плечи. — К тому же, я услышал, что при Вашем дворе происходят.. удивительные события. И я не мог пропустить такое веселье.

Светлейший повернулся. Его единственный, пронзительный глаз безошибочно нашел в толпе бледного как полотно Голицына.

Потёмкин медленно, вразвалочку, направился к старому князю. Толпа вокруг Голицына брызнула в стороны, словно стая перепуганных воробьев, оставив старика сидеть в одиночестве на своем кресле.

Я затаила дыхание. Сердце билось где-то в горле.

— Князь Семен Петрович, — громогласно произнес Потёмкин, нависая над Голицыным, как скала над гнилым пнем. — Дошли до меня на югах слухи о вашем небывалом благородстве!

Голицын попытался встать, опираясь на трость, но его руки тряслись так сильно, что набалдашник скользил по паркету.

— Светлейший.. — проскрипел он, пытаясь изобразить подобострастную улыбку. — Рад видеть вас в добром здравии.

— А вот я о вашем здравии наслышан дурного, — перебил его Потёмкин, упирая руки в бока. Его голос звучал издевательски громко. Вся галерея, включая Императрицу, превратилась в слух. — Говорят, подагра вас совсем замучила. Да так, что вы решили проявить истинно христианское милосердие и отречься от мирских сует!

Лицо Голицына из бледного стало пепельно-серым. Он затравленно оглянулся на Екатерину, ища защиты, но Императрица лишь заинтересованно приподняла бровь, с легкой полуулыбкой наблюдая за спектаклем своего любимого фаворита.

— О.. о чем вы, Ваша Светлость? — пролепетал старик. — Я.. я готовлюсь к венчанию. По воле Матушки-Императрицы..

Потёмкин наклонился. Очень близко. Так близко, что его грудь почти коснулась напудренного парика Голицына. Он не стал понижать голос. Наоборот, его рык был слышен в каждом углу огромного зала.

— Не лгите мне, князь. Вы ведь только что поведали мне, — Потёмкин цинично усмехнулся, хотя Голицын не проронил ни слова, — что осознали свою старческую немощь. Что не желаете портить жизнь юной, цветущей фрейлине Одоевской. Вы признались мне, что разрываете помолвку!

В зале повисла мертвая, звенящая тишина. Кто-то из фрейлин охнул и рухнул в обморок, но на нее даже не посмотрели.

Я вцепилась в колонну. Ноги отказывались меня держать.

— Ваша.. Ваша Светлость, это.. это недоразумение, — Голицын затрясся мелкой дрожью. Его спесь испарилась, обнажив жалкого, трусливого садиста. Он попытался апеллировать к Екатерине. — Ваше Величество!

Но Потёмкин не дал ему закончить. Он положил свою огромную, тяжелую ладонь на тщедушное плечо Голицына, и старик жалобно пискнул, оседая обратно в кресло.

Светлейший склонился к самому его уху, и на этот раз его голос прозвучал тихо, но так, что мороз продрал по коже даже у меня.

— Если ты сейчас же не подтвердишь мои слова, старая падаль, — прошипел Потёмкин, и в его голосе зазвучала сталь, — завтра же Тайная канцелярия будет в твоих Кузьминках. Мои люди вскроют твои подвалы. Они найдут каждую замученную тобой девку, каждого запоротого актера. Я лично принесу Государыне доказательства того, что ты убил своих жен. Твои капиталы будут конфискованы в казну, а сам ты закончишь свои дни в Шлиссельбургской крепости, в камере, где по колено ледяной воды. Кивни, если понял меня.