Страница 42 из 57
— Сергей, в чем, по-твоему, подлость счастья?
— По-моему, подлость со счастьем несовместимы.
— Еще как совместимы. Подлость счастья в том, что когда ты счастлив, то этого не знаешь.
— Расшифруй.
— Сергей, когда я делал расчистки и копал шурфы... Почему не знал, что тогда я был счастлив?
— Хочешь сказать, что теперь ты несчастлив?
— Пропал смысл жизни.
— Куда же он делся?
— Сергей, какой может быть смысл у жизни, если она состоит из мелких бессмыслиц?
От Эдика шел легкий дух не то свежей древесины, не то ароматного лака для волос. Видимо, какой-то модный парфюм. Заметив, что я принюхиваюсь, он признался:
— Выпил по дороге сто пятьдесят коньячку.
— С какой радости?
— У меня депрессивное состояние.
Я считал, что с этим состоянием он покончил. Молодой, здоровый, работает, учится, отменная квартира, автомобиль — и заявляет, что жизнь состоит из мелких бессмыслиц? Но я забыл про любовь. От него же ушла жена.
— Эдик, Серафима не вернулась?
— Какая Серафима?
— Твоя жена.
— Ах, та... Звонила, но розы завяли.
— Какие розы?
— Когда-то я подарил ей целый рюкзак роз, так и нес по улице за плечами.
Червь сомнения... Вернее, червю сомнения надоело пребывать в пунктирном виде, и он как бы переполз на яркий свет сознания. Неужели депрессия и отставка Серафимы — все из-за ведуньи? Червей надо давить, поэтому я спросил прямо:
— Эдик, с Нонной связь продолжаешь?
— Да.
И я рассказал, как она якобы изгнала из квартиры полтергейст, как налила в пустой колодец воду, как якобы приворожила мужа... О предсказанных трупах я умолчал, надо еще разобраться с аэропортом. Мне показалось, что мои слова он в одно ухо впускает, а в другое выпускает: да нет, и в одно ухо не впускает. Я разозлился:
— Эдик, как ты не понимаешь, что она мошенница!
— А как ты не понимаешь, что я люблю ее?
Да, любят и мошенниц. Но если влюблен, то откуда депрессия? Не походил он на влюбленного: на лице нет радости, какая-то озабоченность, коньяк пьет с утра:
— Эдик, у меня впечатление, что тебя гнетет подспудная забота.
Он согласился, не раздумывая:
— Да не одна.
— Например?
— Как взять в банке кредит...
— Зачем тебе деньги? — удивился я.
— Переоборудовать квартиру.
— Подо что?
— Под кабинет парапсихологии, где Нонна станет принимать граждан.
— Пусть свою переоборудует.
— Сергей, свою «хрущевку» она продала.
— А где жить будет?
— У меня, я уже прописал ее.
— Что же ты не посоветовался? — спросил я, превозмогая изжогу, огнем запылавшую в желудке.
Мне следовало обдумать ситуацию. Я был уверен, что требовались какие-то срочные меры. Эдик взлохматил шевелюру: красные волосы легли полосами, как языки пламени, словно на голове возгорелся костер. По стеклам его очков бегали алые блики. Не коснулись ли они стекол и моих очков?
Эдик заторопился. Все-таки я успел спросить:
— И как тебе с Нонной живется?
— Нормально, только попугай надоел.
— Какой попугай?
— Нонна принесла. Болтливая птица.
— И что говорит?
— На каком-то иностранном языке.
Изжога взыграла до легкой тошноты. Сдавленным голосом я почти приказал:
— Эдик, отпусти попугая на свободу.
— Пробовал, не улетает.
— Выгони!
— Тоже пытался: клюется, гад.
Глава 13
Работа следователя шума не любит. Большая часть времени уходит на допросы, а они нуждаются в тишине. Но есть очные ставки, когда один человек, в сущности, обвиняет другого. На следующий день после визита Эдика я был только ими и занят — с девяти утра и до семи вечера. Видимо, я не умею проводить очные ставки, у меня они походили на скандалы.
В семь вечера я остался в кабинете один и расслабленно смотрел на стены. Казалось, скандальные голоса свидетелей прилипли к ним и готовы были ожить снова. Или голоса звучали в моей голове? Значит, пора домой. Но зазвонил телефон. Нет, не пора...
Торопливые слова Леденцова прямо-таки сыпались из трубки:
— Сергей, если хочешь размяться, то выходи на проспект и стой на обочине. Я преследую белый микроавтобус.
— Мне не успеть...
— Мы ползем из-за пробок. Выходи...
Почему бы не размяться и не вытрясти из ушей скандальные крики? Я схватил портфель — следователь без портфеля, что опер без пистолета — и выскочил на проспект.
Видимо, пробки были плотными, я простоял минут двадцать, пока не подкатил Леденцов. Он лишь слегка притормозил, дав мне возможность плюхнуться на сиденье. И тут же спросил:
— Видишь?
— Да, впереди белый автомобиль.
— А номер?
— Заляпан грязью.
— Именно, — довольно констатировал опер. — А на правом борту — животная.
Мы не отставали и ехали молча. Я из-за своей близорукости нашу цель часто терял из виду, но зоркий Леденцов ее не упускал. В такой автомобильной гуще можно было не таиться. Когда же проспект кончился и стал пригородным шоссе, я не утерпел:
— Боря, а куда едем?
— Сейчас узнаем, — бормотнул он.
Мы достигли развилки. Белый автомобиль свернул на правое ответвление, ведущее к аэропорту. Куда же он мог еще ехать, как не туда? Значит, в автобусе гроб с трупом. Леденцов начал вертеть баранку так, что «жигуленок» взбесился, кидаясь из стороны в сторону. Сперва я подумал, что опер хочет протаранить белый автомобиль, но когда Леденцов нарушил дорожные правила и выехал на встречку, его замысел приоткрылся — он хотел на ходу заглянуть в окно автобуса. Я тоже воззрился...
Окошки были не зашторены и не тонированы. Два человека сидели впереди. И все: ни гроба, ни трупа в салоне не было. Зачем же они ехали в аэропорт? Ничего не оставалось делать, как следить дальше. В аэропорту мы встали у входа в центральный зал, где суетились пассажиры. Белый же микроавтобус проследовал на обширную территорию этого крупного лётного предприятия. Склады, таможенная служба, ангары, техническая обслуга, мастерские, заправки... Леденцов все здесь хорошо знал. Он вылез из машины:
— Сергей, ты посиди, а я пойду гляну.
Что загадочного в том, что автобус пришел сюда пустым? Видимо, сложились какие-то хозяйственные отношения. Получатель трупов мог расплачиваться каким-нибудь дефицитным товаром...