Бывает и хуже? Том 8

Глава 7

Времени у Кречетова оставалось катастрофически мало, потому что диагноз оказался куда серьёзнее.

Хотя инфаркт да, был. С помощью праны я увидел участок ткани сердца, в котором и была ишемия. Но это было следствие. Вторичная история.

Прана вернулась ко мне с информацией, которую я ждать от диагностов никак не мог.

У Кречетова в грудной аорте, чуть ниже отхождения подключичной артерии, был расслаивающий процесс. То есть стенка главного сосуда в организме расслоилась, и сформировался ложный канал, куда ушла часть кровотока. От этого уменьшился кровоток в другие органы, в том числе и в сердце. Отсюда и инфаркт, и падение давления, и цианоз.

Расслаивающая аневризма аорты. Если ещё точнее, то это тип А по классификации Стэнфорда, с захватом восходящего отдела. Самый тяжёлый и самый смертельный. Летальность составляла около пятидесяти процентов в первые сорок восемь часов даже при правильно поставленном диагнозе, и около девяноста процентов при пропущенном диагнозе.

— Всем остановиться, — громко сказал я. — Это не инфаркт.

В приёмном отделении повисла секундная тишина, все посмотрели на меня.

— Это не инфаркт, — повторил я. — Это расслоение аорты. С захватом восходящей артерии.

Фельдшер скорой нахмурилась.

— Александр Александрович, у нас тропониновый анализ положительный, — напомнила она. — При всём моём уважении, по результатам ЭКГ… это инфаркт.

— Это вторичная ишемия миокарда на фоне нарушения коронарного кровотока из-за расслоения, — быстро ответил я. — Тропонин и ЭКГ нас в данном случае ведут не туда. Если мы сейчас будем лечить как инфаркт, он умрёт у нас на каталке через тридцать минут. При расслоении это всё противопоказано.

Фельдшер нахмурилась. У нас с ней были хорошие отношения, но я видел, что она обдумывает мои слова. Сравнивает с клинической картиной.

— Чёрт, — наконец выругалась она. — Думаю, вы правы.

— Реаниматолога сюда, срочно, — повторил я. — И звоните в Саратов, в кардиохирургический центр. Пациент гемодинамически нестабилен, нужна срочная транспортировка. И скажите, что это главврач нашей больницы!

Козлова бросилась к телефону, а я продолжил отдавать распоряжения, теперь уже фельдшеру.

— Готовьте инфузию, нитропруссид натрия, если есть, или урапидил, — сказал я. — Эсмолол наберите параллельно. Нам нужно сейчас осторожно снизить ему давление и ЧСС, чтобы уменьшить нагрузку на стенку аорты. И никаких антиагрегантов.

Сам я снова активировал прану и направил в Кречетова. Сейчас только я смогу ему помочь.

Я не мог остановить расслоение. Но мог укрепить стенку вокруг зоны, в которой оно шло. Направить прану вдоль наружной оболочки аорты, чтобы поддержать её.

Если расслоение уйдёт в перикард, то Кречетов умрёт за две минуты от тампонады. И никакая транспортировка в Саратов не поможет.

Поэтому моя задача была удержать его в текущей границе. Не позволить процессу подняться выше. Дать ему дожить до Саратова.

Я закрыл глаза, сосредоточился. Запасы праны у меня большие, не зря же я работал над этим всё это время. Направил прану в аорту, укрепляя стенку. Медленно, вдоль всей зоны расслоения. Параллельно я направил прану и в миокард. Чтобы поддержать участок с ишемией, где был инфаркт. Фоновая задача.

Две задачи приходилось делать одновременно, и это отнимало очень много сил, но по-другому тут было никак.

— Урапидил набрали? — третью задачу я решал вслух, голосом.

— Да, ввожу уже, — отозвалась фельдшер.

— Вводите медленно, — предупредил я. — По два миллилитра в минуту. Параллельно эсмолол, по схеме. Что с Саратовом?

— Александр Александрович, дежурный кардиохирург на связи, — ответила уже Козлова. — Отправили нам реанимобиль. Готовы принять. Спрашивают, стабилен ли пациент, выдержит ли транспортировку.

— Передайте, что стабилизирую сам, под моим контролем выдержит, — ответил я. — Нужна экстренная операция Бенталла или, если корень не вовлечён, протезирование восходящей. Пусть готовят бригаду.

— Передаю, — кивнула Козлова.

Я снова повернулся к Кречетову.

Он был без сознания, и это, в какой-то степени, было к лучшему. Продолжил вливать в него прану, снова и снова. Три четверти всех запасов, а они были уже немаленькие.

Вскоре пришёл реаниматолог. Я видел его впервые. Высокий, метра под два ростом, очень худой, в синем хирургическом костюме.

— Что тут? — кратко спросил он.

Без лишних вопросов, без лишних слов. Я коротко обрисовал ему ситуацию.

— Диагноз ставите без КТ? — после моих объяснений спросил он.

— Без, — кивнул я.

— На основании? — приподнял он бровь.

— Клиника плюс несоответствие тропонин-ЭКГ-гемодинамика, — ответил я. — Тропонин положительный, на ЭКГ нет картины подъёма ST, гемодинамика как при шоке. Боль с иррадиацией соответствует, но характер «разрывающий», со слов бригады. Поведение давления, упало с криза на гипотензию, на инфузию не отвечает.

Плюс я проверил сам себя праной.

— КТ надо сделать всё равно, — заметил реаниматолог. — Но могут и в Саратове.

И сразу добавил:

— Куликов Дмитрий Олегович, реаниматолог.

— Агапов Александр Александрович, — кивнул я. — Заведующий терапией.

— Я знаю, кто вы, — он коротко усмехнулся. — Мне про вас уже неделю рассказывают.

Он повернулся обратно к Кречетову. Положил руку ему на запястье, проверил пульс пальцами.

— Александр Александрович, я подключаюсь, — кратко сказал он. — Машину дождёмся вместе.

— Хорошо.

Дальше мы начали работать вместе, и это дорогого стоило.

Куликов взял на себя гемодинамику и мониторинг. Я держал прану на аорте и на миокарде. Отдавал распоряжения. Козлова выполняла. Фельдшер была на подхвате и заодно заполняла бумаги под нашу диктовку.

Затем приехал реанимобиль из Саратова. Бригада вошла в приёмное отделение.

Я ещё раз повторил диагноз, описал проведённые мероприятия. Кречетов так и не пришёл в себя.

— Забираем, — кратко сказал реаниматолог из Саратова.

Я влил оставшуюся часть праны, чтобы предотвратить осложнения. Себе оставил совсем крохи. Сделал всё что мог. Теперь дело за врачами из Саратова.

Но Кречетов будет жить.

— Александр Александрович, — сказал мне Куликов. — Чай будете?

— Буду, — ответил я.

— Пойдёмте ко мне, — кивнул он.