Страница 56 из 96
Глава двадцать пятая
Когда мы подъезжаем к смотровой площадке на гребне холма над озером Талланох, на землю падают последние лучи дневного света.
Отсюда открывается потрясающий вид – кажется, будто мы на вершине Калифорнии. Сколько я себя помню, на этом месте всегда устанавливали грандиозные художественные инсталляции, но гигантские качели были моими любимыми. Высокая красная рама, металлический молоток изгибается дугой, как лента Мебиуса. Они в два раза больше обычных качелей, а на сиденье с удобством могут разместиться три человека. Или шесть, как мы сделали однажды летним вечером в восьмом классе.
Страт закатывает рукава свитера до локтей.
– Что мы ищем?
Я обхожу качели.
– Я не знаю. Я не видела никаких воспоминаний о нас в этом месте.
– Дин и Холлис, похоже, думают, что мы часто бывали здесь, но нет, мне это место тоже ни о чем не напоминает.
Я подхожу к крутому обрыву. Внизу я вижу бледный изгиб единственного песчаного пляжа на озере. Там ежегодно проводится летний фестиваль Риджкрофта, и это популярное место для проведения брачных церемоний. Должно быть, именно туда мы спускались на вечеринку у костра, о которой говорила Холлис.
Мы со Стратом устраиваемся бок о бок на качелях. Мои ступни едва касаются земли, но ноги Страта достаточно длинные, чтобы он мог отталкиваться, и мы раскачиваемся.
Он смотрит вниз.
– Прости за моего отца.
– Тебе не нужно извиняться. У меня тоже семейные проблемы. – Некоторое время мы качаемся в тишине. – С ним ведь все будет в порядке? Он кажется таким грустным.
– Думаю, он продолжит в том же духе. Я не помню, чтобы он вел себя как-то иначе.
– И это ты заботишься о нем, а не наоборот.
Он кивает.
– Я должен это делать.
– Ты
не должен
этого делать, – тихо говорю я. – Но это говорит о том, какой ты.
– Любой бы так поступил. – Он пожимает плечами.
– Не думаю. – Меня снова охватывает чувство вины. Если бы Кади
ушла
– я совсем не уверена, что стала бы поддерживать свою семью, готовить, убирать и помогать платить за квартиру. Я едва могу смотреть на Кади, когда прихожу в больницу.
– Моя мама попросила меня помочь. – Он достает из кармана бумажник. Его рука немного дрожит, когда он протягивает мне сложенный вчетверо листок бумаги. – Это ксерокопия, так что не бойся ее помять.
Я разворачиваю бумагу.
– Она оставила это в моей комнате, написав на конверте, чтобы я открыл его, когда мне исполнится тринадцать. Я открыл, когда мне было одиннадцать.
– Одиннадцать? О, Страт.
– Она знала, что отцу будет тяжело, но я не думаю, что она понимала, насколько.
Он был подавлен. Потерял работу. Не ел. Все время спал. Моя бабушка помогла нам пережить бóльшую часть этих лет, присылала деньги, а затем появлялась дважды в год, и каждый ее визит заканчивался тем, что она читала ему нотации, что он просто должен взять себя в руки. Вместо этого он погружался в свое горе еще глубже и плакал целыми днями. Я ненавидел ее визиты. После того как она уезжала, ему становилось намного хуже.
– Он никогда не думал о том, чтобы провести удаление? – осторожно спрашиваю я.
– Никогда. Он хотел запомнить о ней все.
Я касаюсь слов, которые оставила ему его мать, потрясенная тем, что он доверяет мне это. И я не могу перестать удивляться, что она вообще оставила это письмо. Что-то в этом кажется… неправильным.
Пообещай мне, что позаботишься о нем.
Это то, что она должна была сказать своему мужу. Но не сыну.
– Я устроил отца на работу в школу Святого Свитуна, – продолжает Страт. – Составил резюме и убедительное сопроводительное письмо с душещипательной историей и отнес его в офис. Вот почему я хожу туда. Бесплатное обучение для детей сотрудников.
– А что он преподает?
– Он не преподает. Он уборщик. – В его словах слышится лишь легкий намек на вызов, как будто он привык к тому, что люди осуждают его за это.
Ох. Я не могу себе представить, как трудно быть сыном уборщика в частной школе, но Страт максимально преуспел в преодолении всех сложностей и стал популярным и всеми любимым. Это его обаяние – интересно, насколько Страт обладал им изначально и насколько ему пришлось развить его, чтобы выжить?
Мою грудь распирает от того, как сильно я восхищаюсь им за готовность справляться с самыми трудными вещами. Хотела бы я быть такой.
Я аккуратно складываю записку и возвращаю ее Страту. Мне кажется жестоким, что его мама взвалила на него такую ответственность. В письме есть и другие, более приятные вещи, и ясно, что она обожала его. Я напоминаю себе, что она была больна. Просто ближе к концу она, возможно, принимала не лучшие решения.
– Страт… Я знаю, у нее были добрые намерения, но тебе не кажется, что просить об этом ребенка в тринадцать лет было немного чересчур?
– Все в порядке. Правда, – говорит он. – Мне нравится быть таким, каким я нужен людям.
А как насчет того, какими
они
нужны тебе? Я чуть не спрашиваю.
А какой я нужна ему?
Он засовывает письмо обратно в кармашек для фотографий в своем бумажнике. Затем он сжимает мою руку, лежащую на колене, своей. Вздыхает.
– Что ж, если ничего не появляется, нам лучше уехать, пока не стемнело окончательно.
Я киваю, соскальзывая с сиденья. Когда я хватаюсь за красный поручень, мое кольцо звякает о полый металл. Я хватаю его за руку.
– Страт – смотри!
На металле выцарапаны буквы: АЛ + СМ, обрамленные сердцем и стрелой купидона. На красной краске вырезаны сотни инициалов – так странно, что мое кольцо попало именно на эти.
– Как ты думаешь, это наши? – спрашиваю я, пробегая пальцами по буквам.
Поразительно, что несколько месяцев назад мы были здесь вместе. Что мы написали это, а я ничего об этом не помню.
Мой палец задерживается на буквах. Воспоминание будто витает в воздухе, но я никак не могу его поймать.
Мы обходим качели еще раз, но больше не находим никаких зацепок и воспоминания не появляются. На обратном пути Страт включает фонарик на телефоне, чтобы мы не споткнулись о кочку или не угодили в яму.
Он провожает меня до дверцы моей машины. Я думала, что уже начинаю привыкать к ощущению близости с ним, но когда он смотрит на меня, чтобы пожелать спокойной ночи, я снова дрожу от приятного ощущения.