Ты будешь гореть в аду

Глава 21

Я чувствовала, как его ладонь, еще секунду назад раздававшая удары, теперь медленно и тяжело скользит вниз. Его пальцы, огрубевшие и властные, нащупали самый центр моего постыдного жара. Я рвано выдохнула в подушку, когда он не просто коснулся, а властно нажал, проверяя степень моей готовности, моей капитуляции.

— Знаешь, — его голос стал совсем низким, вибрирующим прямо в моем позвоночнике, — сегодня всё будет иначе. Первый раз ты отдалась мне, потому что не было сил бороться. Но сегодня, я возьму тебя по-другому.

Он потянулся к тумбочке, и я услышала тихий щелчок открываемой крышки. Почувствовала на коже прохладу масла, которую он начал медленно и методично втирать, готовя меня к тому, о чем я боялась даже помыслить.

— Это будет как лишение девственности, милая, — прошептал он, и я ощутила его горячее дыхание на своей пояснице. — Намного больно, ново. Но тебе понравится.

Я попыталась дернуться, сжать бедра, но его вес был абсолютным. Он прижал мои плечи к матрасу, лишая возможности даже пошевелиться.

— Расслабься, Бодрова. Прими это как часть своей новой фамилии.

Я чувствовала, как прохладная смазка растекается по моей коже, контрастируя с жаром, который исходил от его тела. Его пальцы, привыкшие к оружию и власти, с пугающей нежностью исследовали мою самую интимную часть. Я дернулась, вжимаясь лицом в подушку, когда почувствовала первое, осторожное прикосновение к своей узкой дырочке.

— Тише, Аня. Я сказал расслабься… — его шепот обжигал затылок.

Он начал медленно вводить первый палец, и я охнула от неожиданного, распирающего чувства. Это было не похоже на всё, что я знала раньше. Страх, острый и ледяной, сковал мышцы. Мне казалось, что я сейчас просто разорвусь, что моё тело не предназначено для такого вторжения. Но Виктор не останавливался. Он методично растягивал меня, добавляя второй палец, заставляя мои бедра мелко дрожать от невыносимого давления.

Внутри всё горело. Каждое его движение отзывалось во мне тягучей, острой болью, которая медленно, против моей воли, начинала смешиваться с пульсирующим жаром. Мне было до безумия страшно — страшно от этой новой открытости, от того, что он забирает последнюю территорию моей приватности.

Я повернула голову, и наши взгляды встретились. Его глаза были затоплены тьмой, и фанатичным желанием присвоить меня окончательно. Виктор медленно освободил свои пальцы и я почувствовала, как к моему входу прижалась тяжелая, раскаленная головка его члена. Он был огромным, пугающим в своей твердости.

— Потерпи. — выдохнул Виктор.

Он начал входить — дюйм за дюймом, поступательными движениями и беспощадной медлительностью. Я вскрикнула, чувствуя, как кожа натягивается до предела, как его плоть заполняет меня. Это действительно было похоже на потерю девственности: та же обжигающая острота, тот же первобытный ужас перед неизбежным.

Виктор медленно выпустил мои запястья. Я ожидала, что теперь смогу оттолкнуться, сбежать, но тело больше не слушалось. Руки бессильно упали на простыни, пальцы лишь слабо скребли шелк. Я была пригвождена к кровати его весом и этой невыносимой, распирающей полнотой внутри. Мое сопротивление окончательно захлебнулось, сменившись покорным, прерывистым дыханием.

Виктор приподнялся на локтях и, не выходя из меня, властно раздвинул мои ягодицы, открывая себе полный доступ к моему позору и моей боли.

— Смотри на меня, Аня, — хрипло выдохнул он, и я подчинилась, поворачивая голову набок.

Его лицо было искажено гримасой почти болезненного наслаждения. Он начал двигаться — тягуче, глубоко, с сокрушительной мощью, которая выбивала из меня остатки сознания. Каждый его толчок ощущался как удар тока: горячий, властный, прошивающий позвоночник до самых кончиков пальцев. Я чувствовала, как его член пульсирует внутри моей узкой дырочки, как смазка хлюпает при каждом движении, делая этот процесс пугающе легким и невыносимо интимным.

Моя реакция была предательской. Из горла вырвался первый стон — не от боли, а от того самого густого, порочного экстаза, который он так методично во мне взращивал. Я невольно выгнулась ему навстречу, инстинктивно ища еще большей глубины, и Виктор ответил на это глухим, торжествующим рыком.

— Да… Вот так, — шептал он, и его движения становились всё жестче и быстрее.

Он буквально вколачивал себя в меня, превращая нашу брачную ночь в акт окончательного слияния. Я видела, как вздулись вены на его висках, как его глаза потемнели до черноты, отражая только моё измученное лицо. Он терял контроль, превращаясь в мужчину, который тонет в своей единственной женщине.

Для меня мир перестал существовать. Остался только этот ритм, этот обжигающий жар внутри и его тяжелое, рваное дыхание над ухом. Я плавилась, я распадалась на атомы под его напором, чувствуя, как с каждым толчком моя ненависть к нему смешивается с чем-то диким и темным.

Когда он настиг своего финала, то вжался в меня всем телом, фиксируя этот момент абсолютного обладания. Я почувствовала мощную судорогу, прошедшую по его стальным мышцам, и то, как он до предела заполнил мою дырочку своим раскаленным семенем.

В эту брачную ночь Виктор взял меня ещё несколько раз. Он не давал мне опомниться, не позволял тишине или сну выстроить между нами хоть какую-то преграду. Каждый раз, когда я думала, что он насытился и его тяжелое тело наконец обмякнет в забытьи, я чувствовала его настойчивые ладони, снова разводящие мои бедра.

Он был ненасытен. Словно эта официальная печать в паспорте открыла в нем какой-то древний, голодный инстинкт. Он брал меня в разных позах, заставляя стонать от невыносимой смеси душнвной боли и физического экстаза, пока я окончательно не потеряла счет времени и реальности. К четырем утра я была полностью опустошена. Тело превратилось в один сплошной оголенный нерв, а внутри, в самой глубине, всё еще пульсировал его жар.

В спальне воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только нашими загнанными вдохами. Я лежала на его груди, чувствуя себя выброшенной на берег после сокрушительного шторма. В голове стоял гул, а тело казалось чужим, тяжелым, пропитанным его запахом. Виктор не отпускал. Его пальцы медленно, почти гипнотически перебирали мои волосы, а губы то и дело касались макушки.

В этой серой предутренней тишине его голос прозвучал как гром, хотя он говорил почти шепотом:

— Молодец. Моя сильная, послушная девочка…

Он приподнял моё лицо, заставляя смотреть в свои глаза — в них больше не было ярости, только лишь, бездонное обожание.