Пустыня смерти

Мысли путались, а губы сами складывались в слова, которые вор не хотел говорить, но уже произносил:

— А я не смогу быть рядом, чтобы защитить тебя.

— Ты не пойдёшь на праздник? – спрашивала живая Шани.

— Мне нужно..

Всё вокруг заволокло белой пеленой, и мир для Атсу изменился. Теперь он бежал, оглядываясь на преследующих его и Амена разъярённых меджаев.

— Атсу, они нагоняют! – кричал мальчик.

— Разделяемся! Спрячься, в..

Опять пелена.

— Атсу..

— Амен! Что произошло?!

— Шани.

Сердце вора замерло, чтобы тут же забиться в три раза быстрее. Он уже чувствовал эту боль, так почему всё обернулось вспять?

Атсу казалось, что он одновременно был двумя разными людьми. Тем собой, кто переживал боль утраты впервые, и новым Атсу, который был вынужден раз за разом вспоминать её.

— Брат.

Мужчина вздрогнул, увидев Шани – живую и здоровую, шагнувшую к нему из темноты.

— Шани! Ты жива..

Он бросился к ней, но девушка отступила, ласково улыбаясь.

— Нет.

— Что?

— Я мертва, брат.

Атсу оступился, тяжело опираясь на деревянную опору покосившегося навеса. «Это память. Это просто прошлое». Но Шани была такой реальной, и её слова казались вору такими правдивыми.

— Знаешь, кто виноват в моей смерти? – с улыбкой спросила она.

— Я, – без сомнений ответил Атсу.

Девушка кивнула, приближаясь к нему. Она коснулась ладошкой его щеки, и вор почувствовал, какой холодной была её кожа.

— Ты виноват в моей смерти, Атсу. Меня затоптали насмерть из-за тебя. В моём теле ломались кости, я захлёбывалась кровью, я не могла вздохнуть..

— Прости меня.

— Зачем? Ведь ты виноват. Зачем тебе прощение, брат?

Виноват. Виноват. Виноват.

Одно слово раз за разом звучало в голове Атсу. Его сердце сжималось от боли, а все крупицы радости, что он обрёл с тех пор, как отправился за спасением Осириса, канули в небытие.

Мужчина упал на колени, смотря на Шани, продолжающую мягко улыбаться и тихо винить его в своей смерти. Вскоре рядом с ней появились Сефу, Амен и Уоти.

— Ты виноват, – кивал Амен.

Сефу ничего не говорила, а только падала перед Атсу на землю, и под ней растекалась лужа крови. Затем девочка снова вставала, смотрела на вора, и всё повторялось.

— Виноват, – грустно повторял Уоти.

Боль и скорбь стали новой реальностью Атсу.

И из неё не было спасения.

* * *

Кейфл мог бы покляться, что ещё мгновение назад он был не в Городе Столбов.

«Это.. покои Никаура». Странность перемещения быстро становилась тем, что разум нового фараона принимал как данность. Кейфл опустил взгляд и понял, что сжимает в руке кинжал.

Он посмотрел на большую вычурную кровать.

Там, глядя в потолок застывшим взором, лежал старший принц с перерезанным горлом. Кейфл бросился к телу брата, и в голове у него появились мысли из прошлого: «Брат.. Что я натворил? Зачем? Я хотел заставить тебя сказать правду, а не..» Он точно помнил, что после этого в сознании должен был прозвучать чей-то голос. Голос, который заставил его убить брата. Но в комнате царила тишина. «Я сам? Только я?»

— Ты, брат.

Кейфл отшатнулся от кровати, с которой медленно поднялся старший принц.

— Ты жив!

— Разве? – удивлённо вскинул брови Никаур. – Ты ведь убил меня. Как я могу быть жив?

— Нет.. Моей рукой управляли. И ты стоишь передо мной живой!

Никаур задумчиво опустил взгляд на своё тело.

— И правда. Нехорошо. Попробуй ещё разок.

Когда Никаур шагнул ближе, Кейфл попытался отступить, но тело не слушалось его. Оно действовало вопреки разуму. «Прости, брат!» Рука Кейфла, в которой был зажат кинжал, поднялась. Никаур улыбнулся, и в следующий миг фараон прочертил на его горле кровоточащую линию.

— Нет! Я не хочу этого! – кричал он.

Старший принц упал замертво, а спустя мгновение снова открыл глаза и встал.

— Ты думал, я не вернусь назад?

Кейфл задохнулся, когда его рука против воли снова поднялась, убивая Никаура.

— НЕТ!

— Я никогда не любил умирать.. В отличие от тебя.

Братоубийство повторялось раз за разом, и по щекам Кейфла катились слёзы боли.

— Прости меня, брат, прости..

Сердце сжималось от боли, но фараон ничего не мог сделать, чтобы облегчить её. Казалось, с каждым новым убийством Никаура он убивал в себе все стремления, весь свет, всё желание жить. Всю радость.

Новый фараон Города Столбов остался наедине с прошлым. Он знал, что с такой болью его сердцу осталось совсем недолго.

* * *

Сет пошатнулся, ожидая почувствовать под ногами воду, но его сандалии проскользнули по гладкому полу царского зала торжеств.

«Я был не здесь». Мысль о неправильности происходящего покинула его голову в тот самый миг, когда он встретился с полными уважения взглядами богов.

Они праздновали – пир был в самом разгаре.

— Радостно, что ты прибыл!

Сет по инерции кивнул Птаху и сделал маленький шаг вперёд.

— Чего это у тебя лицо такое кислое? Папирусом что ли подтирался? – Шутки Сехмет всегда были тем, что заставляло богов морщиться, но Сета они забавляли.

Он улыбнулся ей, чувствуя, как сердце сжимается от ноющей боли. Это было его прошлое. Это было начало самого страшного мига его вечности. «Я справлюсь». Он уже пережил это – теперь он мог взглянуть на всё иначе. «Я готов вспомнить».

Ноги сами несли его в тёмную часть зала, где не было празднующих богов. Сет знал, что там они должны были встретиться с Царицей.

— Ты готов, Сетх? – Она стояла недалеко от него, но говорили они мысленно.

— Неужели ты не можешь отвлечь их иначе? – спросил он когда-то очень давно.

— Ты же знаешь, что я пыталась. Мы оба пытались, чтобы собрать частицы их сил так, чтобы об этом никто не узнал. Отвлекающий манёвр должен сотрясти мироздание.

Сет нахмурился и упёрся рукой в стену.

— Значит, так ты его любишь? Готова пожертвовать им?

В глазах Царицы полыхнула ярость.

— Люби я его хоть немного меньше – и мне не хватило бы сил на этот план. Выбора нет, Сетх. Пока боги будут гнаться за тобой, искать его тело, я смогу забрать частицы их сил в скрижаль. А потом я займусь его возрождением.

Сердце Сета снова сжалось от боли.

— А если не сможешь?

— Тогда уже ничего не будет иметь значения. Но это неважно, потому что я смогу.

Сет верил Исиде. Как не верить, если от веры зависело всё, что он собирался сделать? Именно вера заставляла его рушить собственную вечность и прощаться со всем, что ему было дорого.

— Когда мы разделим воспоминания?