Страница 3 из 8
Их было четверо. Одинаковые лица, одинаковые глаза — пустые, равнодушные, как у манекенов.
— Оксана Александровна Воронова?
— Да... — я прижала руку к животу. Инстинктивно. Защитить.
— Вы задержаны по подозрению в мошенничестве в особо крупном размере. Вот ордер.
Мне сунули бумагу. Я смотрела на буквы, но не могла прочитать — они расплывались, прыгали, превращались в чёрных муравьёв, которые ползли по белому листу.
— Это ошибка, — сказала я. — Вы ошиблись адресом. Я ничего не...
— Руки за спину.
— Что? Нет! Подождите! Я беременна! Мне нужно позвонить мужу!
Меня развернули. Грубо, резко. Запястья завели за спину. Холодный металл наручников — как укус змеи.
— Осторожнее! — закричала я. — Живот! Пожалуйста!
Никто не ответил.
Меня вели по коридору, мимо нашей спальни, мимо кухни, где ещё стояла немытая чашка от вечернего чая. Мимо ёлки — той самой, которую мы наряжали вместе, на которой всё ещё горела гирлянда, забыла выключить перед сном.
Золотые огоньки мигали мне вслед.
— Позвоните мужу! — кричала я. — Александр Воронов! Он всё объяснит! Это ошибка!
Обыск. Они рылись в наших вещах — в шкафах, в ящиках, в моём столе. Один из них достал что-то из-под стопки бумаг.
— Флешка, — сказал он.
— Это не моё! Я никогда её не видела!
Никто не слушал.
Меня вывели из квартиры. По лестнице — мимо соседских дверей, которые приоткрывались одна за другой. Любопытные глаза. Шёпот. Я видела старушку с третьего этажа — ту, которой помогала носить сумки, — она смотрела на меня как на прокажённую.
— Что случилось? — спросила она кого-то. — Что она сделала?
Что я сделала?
Ничего. Я не сделала ничего. Я любила мужа, носила ребёнка, украшала ёлку. Я была счастлива. Разве за это арестовывают?
Машина. Железная клетка на колёсах. Меня затолкали внутрь — голова ударилась о притолоку, в глазах вспыхнуло белым.
— Саша, — прошептала я. — Саша, Саша, Саша...
Его имя — как молитва. Как заклинание. Как последняя ниточка, которая связывала меня с реальностью.
Он приедет. Он всё исправит. Он не бросит меня.
Он обещал.
Знаете, что самое страшное в падении?
Не удар о землю. Не боль, не хруст костей.
Самое страшное — это секунда, когда ты ещё летишь. Когда земля несётся навстречу, а ты ничего не можешь сделать. Только смотреть. Только ждать.
Я летела всю дорогу до СИЗО. Смотрела в зарешёченное окно автозака на Москву, которая просыпалась — фонари гасли, люди спешили на работу, мир продолжал жить, как будто ничего не случилось. Как будто внутри этой железной коробки не умирала женщина.
Детдомовские не плачут. Нас этому отучили рано. Слёзы — слабость. Слабых бьют. Слабых не жалеют — добивают.
Но в то утро я плакала. Беззвучно, зажав рот ладонью, давясь солёным. Плакала — и повторяла его имя.
Он приедет.
Он не бросит.
Он любит меня.
Любит же?
СИЗО.
Серое здание за колючей проволокой. Я видела такие в кино — никогда не думала, что окажусь по эту сторону экрана. Хотя чего я ждала? Детдомовских жизнь не балует. Я просто забыла об этом на время. Поверила в сказку. Расслабилась.
Процедура оформления. Отпечатки пальцев — чёрная краска, которая потом не отмывалась неделю. Фото анфас и профиль. Досмотр — чужие руки на моём теле, равнодушные, как у мясника.
— Беременна? — спросила женщина в форме, глядя на мой живот.
— Да. Пятый месяц.
Она что-то записала. Равнодушно, без эмоций. Пятый месяц — просто цифра в графе.
— Родственники есть?
— Нет.
Одно слово. Короткое, привычное. Я произносила его всю жизнь — на каждой комиссии, в каждой анкете, в каждом документе. Родственники? Нет. Родители? Нет. Кто может забрать в случае? Никто.
Никто.
— Камера шесть.
Коридор. Лампы под потолком — тусклые, мигающие, как в фильмах ужасов. Запах хлорки, пота и чего-то ещё — кислого, тошнотворного. Запах страха. Он въедается в стены, в одежду, в кожу. Он напомнил мне детдом — ту же хлорку, тот же холод, то же ощущение, что ты никому не нужен.
Я думала, что сбежала из того мира. Выцарапалась. Построила другую жизнь.
Оказалось — мне просто дали поиграть в нормального человека. А теперь забрали обратно.
Железная дверь. Лязг замка.
— Входи.
Камера. Двенадцать квадратных метров. Восемь женщин. Нары в два яруса — железные, с тонкими матрасами. Окно под потолком — узкое, как бойница, с матовым стеклом. Унитаз в углу — без перегородки, без стыда.
Как в детдоме. Точно как в детдоме. Только там нас было тридцать в комнате, а здесь — восемь. Роскошь.
Восемь пар глаз уставились на меня.
— Новенькая, — сказала одна, с короткой стрижкой и татуировкой на шее. — За что?
— Я... я не знаю. Говорят, мошенничество. Но я ничего не делала.
Кто-то хмыкнул. Кто-то засмеялся.
— Все мы тут ничего не делали, куколка.
Я села на пустые нары. Нижний ярус, у стены. Матрас провонял потом и мочой. Меня затошнило.
Алёша толкнулся. Сильно, требовательно. Будто спрашивал: мама, где мы? Что происходит?
— Тихо, маленький, — прошептала я, обхватив живот руками. — Папа скоро приедет. Заберёт нас. Это ошибка. Просто ошибка.
Женщина с татуировкой смотрела на меня долго. Потом сказала:
— Брюхатая?
— Да.
— Срок?
— Пятый месяц.
— Хреново. Муж есть?
— Да.
— Придёт?
— Да, — сказала я. — Конечно, придёт.
Она хмыкнула. В её глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. Или презрение. Здесь это почти одно и то же.
— Ну-ну.
Она отвернулась. Разговор окончен.
Я сидела на нарах, обняв живот, и смотрела в стену. Серая штукатурка, трещины, чьи-то царапины — имена, даты, маты. История боли, написанная ногтями на бетоне.
Сколько женщин сидели здесь до меня? Сколько плакали, кричали, молились?
Сколько ждали тех, кто никогда не пришёл?
Первый день.
Я не ела. Не могла — кусок не лез в горло. Баланда — так они называли суп — пахла тухлятиной. Хлеб — сырой, липкий. Чай — бурда без цвета и вкуса.
В детдоме кормили лучше. Или мне так казалось, потому что я была ребёнком и не знала, что бывает иначе.
Алёша толкался чаще. Тревожнее. Он чувствовал мой страх.
— Прости, маленький, — шептала я. — Прости. Мама справится. Мама сильная.
Я повторяла это как мантру. Как молитву. Как ложь, в которую пыталась поверить.
Мама сильная.
Мама справится.
Папа приедет.
Второй день.