Страница 2 из 8
— Там детская площадка, — сказал тихо. — Мы строим жилой комплекс. Я сам проектировал площадку. Хочу, чтобы ты увидела. Через три года наш мелкий будет там качаться на качелях.
Через три года. Он говорил о будущем так легко. Так уверенно. Как будто оно уже существовало.
Я прижалась к нему спиной. Закрыла глаза.
— Поеду.
— Вот и умница.
Он поцеловал меня в макушку. Потом в шею. Потом развернул к себе и поцеловал по-настоящему — глубоко, жадно, так, что колени подогнулись.
— Саш...
— М?
— У тебя совещание через десять минут.
— К чёрту совещание.
— Зинаида Павловна будет недовольна.
Он замер.
Зинаида Павловна. Его мать. Женщина, которая смотрела на меня так, словно я — пятно на её персидском ковре. Которая цедила слова сквозь зубы и называла меня «Ксюшей», хотя знала, как я это ненавижу. Которая сказала однажды, при гостях, с улыбкой, от которой хотелось вымыть руки:
— Детдомовская кровь, Сашенька. Это в генах. Она тебя обманет.
Я промолчала тогда. Я всегда молчала. Потому что боялась: если начну войну — потеряю его. Потому что верила: любовь победит. Растопит лёд. Исправит всё.
— Мама может подождать, — сказал Саша. — А ты — нет.
Он снова притянул меня к себе. И я позволила себе забыть. Холодные глаза свекрови, её улыбки-ножи, её слова, которые оставляли синяки на душе. Забыть всё — кроме его рук, его губ, его сердца, которое стучало напротив моего.
Вечером мы наряжали ёлку вместе.
Он доставал игрушки из коробки, я вешала. Иногда он подхватывал меня, поднимал — «тебе не дотянуться, воробей» — и я смеялась, болтая ногами в воздухе, вцепившись в его плечи.
— Осторожно! Живот!
— Я держу тебя. Всегда буду держать.
Мы зажгли гирлянду. Золотые огоньки отразились в его глазах, и я подумала: вот он, мой дом. Не квартира с высокими потолками. Не адрес в паспорте. Он. Этот человек. Его руки. Его голос. Его смех.
Я столько лет мечтала о доме. В детдоме рисовала его в тетрадке — окна, крыша, дым из трубы. Глупый детский рисунок. Я думала, дом — это стены.
Оказалось — это человек, который ждёт тебя. Это руки, в которые можно упасть. Это голос, который произносит твоё имя так, будто это молитва.
— Загадаем желание? — спросил он.
— Под Новый год загадывают, не сегодня.
— А я хочу сейчас.
Он взял мои руки. Сжал. Посмотрел в глаза — серьёзно, без улыбки.
— Я загадываю, чтобы мы были вместе. Всегда. Что бы ни случилось.
— Саш...
— Дай мне сказать. Я не поэт. Не умею красиво. Но ты — лучшее, что случилось в моей жизни. Ты и он. — Он коснулся моего живота. — Вы — мой мир. Моя семья. И я никогда, слышишь, никогда вас не предам.
Его голос не дрогнул. Он верил в свои слова. Я видела.
И я поверила тоже.
— Я тоже тебя люблю, — прошептала я. — Так сильно, что иногда больно дышать.
Он обнял меня. Крепко, до хруста. Я уткнулась носом в его шею, вдохнула — кедр, кожа, дом.
— Больно — это плохо, — сказал он. — Давай я буду любить за двоих, а ты — просто дыши.
Я засмеялась сквозь слёзы. Он вытер их большим пальцем.
— Почему ты плачешь, воробей?
— Потому что счастлива. Слишком счастлива. Так не бывает.
— Бывает. С нами — бывает.
Мы легли поздно.
Он обнял меня со спины, положил руку на живот. Алёша толкнулся — раз, другой, третий.
— Не спит, — прошептал Саша. — Весь в меня. Я тоже сова.
— А я жаворонок.
— Поэтому мы идеальны. Я буду вставать к нему ночью, а ты — утром.
— Договорились.
Он прижал меня крепче. Его дыхание грело шею.
— Оксана.
— М?
— Спасибо.
— За что?
— За то, что ты есть. За то, что выбрала меня. За него. За всё.
Я закрыла глаза. Слёзы снова потекли — тёплые, счастливые.
— Я люблю тебя, — сказала я.
— Я тебя тоже. Больше, чем ты знаешь.
Он уснул первым. А я лежала, слушала его дыхание, слушала тишину за окном — снежную, декабрьскую — и думала: это и есть счастье. Вот оно. Здесь и сейчас.
Алёша толкнулся под рёбрами. Я положила руку туда, где чувствовала его пятку — или локоть, или коленку, я ещё не научилась различать.
— Спи, маленький, — прошептала я. — Папа рядом. Мама рядом. Всё хорошо.
Всё хорошо.
Я уснула с улыбкой.
Тридцать первого декабря он повезёт меня смотреть детскую площадку. Мы будем пить шампанское под бой курантов. Загадаем желание — вместе, глядя друг другу в глаза.
А потом он уедет в командировку.
И всё изменится.
Но этой ночью — последней ночью моей прежней жизни — я этого не знала.
Я просто любила.
Разве этого мало?
Глава 2
Оксана
Есть звуки, которые меняют жизнь навсегда.
Первый крик ребёнка. Последний вздох умирающего. Три слова «я тебя люблю», сказанные нужным человеком в нужный момент.
И звонок в дверь в шесть утра.
Я проснулась от него рывком — так просыпаются от кошмара, с колотящимся сердцем и пересохшим горлом. За окном было темно. Московское январское утро — хуже ночи: чёрное, злое, с ледяным ветром, который выл в щелях старых рам.
Саша уехал вчера. Командировка в Питер, три дня. Поцеловал меня в лоб, потом в живот, сказал: «Ждите, скоро вернусь». Я смотрела из окна, как его машина выезжает со двора, и думала: три дня — это так много. Целая вечность без него.
Если бы я знала.
Звонок повторился. Длинный, настойчивый, требовательный.
Я села на кровати. Сердце колотилось где-то в горле. Кто приходит в шесть утра? Курьер? Нет, слишком рано. Соседи? Зачем?
Саша.
Может, он вернулся? Забыл ключи?
Я вскочила, набросила его футболку — ту, в которой спала, потому что пахла им — и пошла к двери. Босиком, по холодному паркету. Алёша толкнулся под рёбрами, будто тоже проснулся, тоже почувствовал что-то.
— Тихо, маленький, — прошептала я, положив руку на живот. — Сейчас посмотрим, кто там.
Я нажала кнопку домофона. Экран замигал, показывая чёрно-белую картинку с подъезда.
Не Саша.
Четверо мужчин. Форма. Бронежилеты. Лица — серые, как январский рассвет.
— Кто там? — голос охрип со сна.
— Откройте. Полиция.
Полиция.
Я нажала на кнопку, не думая. Полиция — это же хорошо, правда? Это защита. Это порядок. Может, что-то с машиной во дворе? Может, соседи пожаловались на шум? Какой шум — я была одна, спала...
Мысли путались, наскакивали друг на друга, как испуганные птицы в клетке.
Я открыла дверь.
И мир рухнул.