Страница 12 из 30
Её пальцы замерли на застёжке перчатки. Медленно, методично она застегнула пуговицу. Потом другую.
— Что ты имеешь в виду? — спросила она, не поднимая глаз.
— Я слышала ваш разговор.
Эвелин опустила глаза. На её лице появилась маска скорби, но она держалась плохо, сползала.
— Мне жаль.
— Что именно тебе жаль?
Она посмотрела на меня с укором. С высоты своего положения жертвы обстоятельств.
— Не нужно так говорить. Я приехала, потому что переживала за тебя. Но мама спросила, как дела… И я не могла молчать… Понимаешь…
— И случайно попросила у мамы деньги?
— Я была в отчаянии. Ты не знаешь, каково это — смотреть, как рушится твоя жизнь.
— Она отказала?
Эвелин помедлила. Выдержала паузу, чтобы сделать ответ весомее.
— Мы поговорили.
— Она отказала? — повторила я.
Глава 19
— Флорис, сейчас не время обсуждать чужие несчастья. Лучше думай о своем здоровье. Тебе сейчас нельзя волноваться!
Чужие.
Я лежала, не чувствуя ног, а несчастье было у неё. Моё несчастье уже случилось. Оно было фактом. А её — ещё можно было предотвратить.
— Эти деньги нужны на лечение.
— Конечно, — легко согласилась она. — Я уверена, мама примет правильное решение. Я… Я просто так… Пожаловалась… Объяснила, почему не приезжала… Как видишь, замужество не принесло мне счастья…
Эвелин наклонилась и поцеловала меня в лоб. Её губы были холодными, сухими.
— Поправляйся, маленькая сестрёнка. Всё будет хорошо… Я уверена…
Она ушла. Легко, почти танцующей походкой.
Через несколько минут во дворе загрохотали колёса. Звук удаляющейся кареты был похож на звук захлопывающейся крышки гроба.
Я ждала маму. Минуту. Десять. Час.
Она не пришла.
Мелли просидела рядом до полуночи. Потом кухарка Агна позвала её помочь на кухне — мыть посуду, чистить картошку, делать всё то, что раньше делали другие слуги, которых уволили. Я осталась одна.
Обезболивающее постепенно переставало действовать. Боль вернулась в спину — тупая, тяжёлая, пульсирующая. Ощущение было таким, словно на меня снова медленно, сантиметр за сантиметром, опускали каменную арку. Давило на грудную клетку, не давая вдохнуть полной грудью.
Ниже пояса оставалась пустота. Чёрная, абсолютная дыра.
Я пыталась пошевелить пальцами ног. Посылала сигналы в темноту своего тела.
Снова.
Ещё раз.
Ничего. Тишина. Мёртвая, звенящая тишина внутри собственного тела.
— Завтра, — прошептала я в темноту. — Мы напишем письмо. Дорога займёт не так много времени. Я думаю, что я справлюсь… Однажды я буду вспоминать это как страшный сон.
Никто не ответил. Только за стеной скрипели старые трубы, издавая звуки, похожие на стоны.
Где-то наверху ходила мама. Я слышала её шаги. Размеренные, спокойные. Она не спала.
Я представила магистра Вейрена. Почему-то он казался мне седым, с лицом, высеченным из гранита. Строгим. Он войдёт, поставит на стол чемодан с сияющими кристаллами и скажет, что мы потеряли слишком много времени. Что каналы угасли.
Но ещё не всё. Ещё можно спасти.
С этой мыслью, хрупкой и тёплой, я уснула в обнимку.
Утром магистр не приехал.
— Я передала адрес госпоже, не волнуйтесь, — уверяла Мелли, бинтуя свой надрез на пальце. Она вчера спешила, чтобы побыстрее закончить с готовкой, но когда пришла, я уже, оказывается, спала.
К полудню я решила, что магистр живёт далеко. Что дорога заняла больше времени. Или у него расписание. Ну да, конечно, расписание! Или он только сидит и ждёт, чтобы к нему прилетело письмо от Моллардов с просьбой срочно приехать и осмотреть меня.
К двум часам начала волноваться. Тревога неизвестности точила изнутри, как червь.
В три я попросила Мелли узнать, отправила ли мать письмо. Мама не заходила сегодня. Единственное, что я слышала, так это вопросы о моем самочувствии возле двери.
Мелли вернулась через несколько минут. Глаза у неё были красными, опухшими от слёз. Она не смотрела мне в лицо.
— Ну? — спросила я. Горло пересохло. — Он отказался? Уже поздно? Мы опоздали? Он… он умер? Что, Мелли! Не молчи, умоляю!
— Госпожа сказала, что сама всё объяснит.
Мама вошла ближе к вечеру. Когда солнце уже село, окрасив небо в грязно-фиолетовые тона.
Глава 20
На ней было тёмно-синее платье, которое она обычно надевала для визитов в банк или к нотариусу. Платье строгого покроя, без лишних украшений. Волосы были аккуратно уложены, ни один волосок не выбился. На щеках лежал лёгкий румянец.
Она выглядела уставшей. И довольной. Удовлетворенной женщиной, которая решила сложную задачу.
— Как ты себя чувствуешь, милая? — спросила она, подходя к кровати.
Слово «милая» напоминало теплое прикосновение ладони.
— Ты… ты отправила письмо? Когда приедет магистр Вейрен?
Мама сняла перчатки. Очень медленно. Палец за пальцем. Сначала большой, потом указательный. Каждое движение было выверенным, театральным.
— Он не приедет.
Я смотрела на неё. Ждала продолжения. Шутки. Оправдания.
— Почему? — вздрогнула я. — Он занят? У него все расписано на годы вперед?
— Магистр Вейрен не приедет, потому что мы не можем позволить себе его услуги.
— Теперь можем, — сказала я тихо. — У нас же есть деньги.
Она положила перчатки на стол. Рядом с флаконом обезболивающего.
— Я бы не сказала, — уклончиво произнесла мама. — Мы пока не можем их себе позволить.
Внутри всё похолодело. Холод прошел сквозь кожу, сквозь мышцы, добрался до самых костей.
— Где деньги? — спросила я, чувствуя, как холод сковывает пальцы.
Мама вздохнула. Так тяжело, словно я вынуждала её говорить о чём-то неприличном, грязном. Она отвернулась, глядя на пустые прямоугольники на стене.
— Я отдала их Эвелин. Твоей сестре они сейчас очень нужны!
Я услышала слова. Они прозвучали четко, ясно. Но мозг отказывался их принимать. Они не складывались в смысл.
— Что ты отдала? — прошептала я, растягивая слова.
— Компенсацию, — произнесла мать, словно готовилась к этому разговору.
— Всю? — задохнулась я. — Все сто пятьдесят тысяч?! Ты отдала сестре?!
— Почти всю. Часть пришлось потратить на срочные семейные нужды и старые счета. Налоги, долги отца…
— Сколько ты отдала Эвелин?