Страница 8 из 43
Глава 3
Я не помню, кто из нас первым замолчал.
Кажется, я. Просто потому, что слова внезапно закончились. Не потому, что было нечего сказать, а потому, что организм не бесконечен. Даже у боли есть предел, за которым она превращается в гул.
Ренат налил себе воды. Как обычно. Взял тот самый стакан, который я не смогла поднять к губам, и выпил почти половину. Кадык дернулся. Рука была абсолютно твердой.
Я смотрела на него, как на постороннего мужчину, который каким-то образом знает, где у нас стоят стаканы.
— Ты поедешь к ней? — спросила я.
Он поставил стакан на стол.
— Уже был врач. У нее все нормально.
— Я не об этом спросила.
— Нет.
— Почему?
Он нахмурился.
— Потому что я здесь.
Вот так просто.
Не «потому что ты моя жена и тебе плохо». Не «потому что я должен быть рядом». Не «потому что люблю тебя».
Потому что я здесь.
Как человек, который в первую очередь закрывает один пожар, а потом, если останется время, займется другим.
— А она там одна, — сказала я.
— У нее есть персонал.
— Персонал? — переспросила я с каким-то мертвым изумлением. — Ты уже и персонал ей обеспечил?
Он устало прикрыл глаза на секунду, как будто я раздражала его неспособностью мыслить конструктивно.
— Лада, я не бросил женщину после родов одну. Не делай из этого еще один повод для истерики.
— Не делай? — Я шагнула к нему снова. — Ты привел в наш брак другую женщину, сделал ей ребенка, а теперь говоришь мне, из чего делать повод? Ты в своем уме?
— Именно потому, что я в своем уме, я и не собираюсь сейчас разговаривать с тобой на эмоциях.
— А на чем? На бухгалтерии? На схемах? На том, сколько у тебя теперь детей по разным адресам?
Он резко поставил ладонь на стол.
Не ударил. Не швырнул. Просто опустил руку — сильно, коротко, властно.
Но этого хватило, чтобы воздух на кухне изменился.
Я мгновенно замолчала.
Не потому, что испугалась именно жеста. Потому что слишком хорошо знала этот его способ ставить точку в пространстве. Так он останавливал совещания. Так осаживал партнеров. Так без единого повышения голоса показывал, где заканчивается чужая воля.
— Хватит, — сказал он тихо.
Именно тихо. Никогда не кричать — в этом тоже была его власть.
Несколько секунд мы смотрели друг на друга, и я с ужасом поняла: все эти годы я принимала его сдержанность за благородство, а во многом это была просто другая, более изысканная форма силы. Давящей. Приученной к подчинению. К тому, что его слушают.
— Нет, — сказала я тоже тихо. — Не хватит. Даже не начиналось.
Он убрал руку.
— Хорошо. Тогда давай так. Что именно ты хочешь знать?
Меня передернуло.
— Все.
— Это бесполезно.
— Это мне решать.
Ренат отвел взгляд, и я внезапно, почти физически, вспомнила один из первых наших вечеров. Мне было двадцать три. Ему — тридцать один. Он тогда только выходил в большой бизнес. Уже не тот парень с окраины, о котором потом шепотом рассказывали истории, но еще и не тот уверенный, почти неприкасаемый Медведев, каким его знали теперь. Мы сидели в ресторане, и он говорил о будущем так, будто оно уже у него в руках. Меня это завораживало. Я выросла в семье, где все время чего-то боялись: кризиса, долгов, болезней, мнения родственников. А он ничего не боялся. Во всяком случае, мне так казалось.
Теперь я смотрела на того же мужчину и понимала, что не бояться — это не всегда добродетель. Иногда это просто отсутствие внутренних границ.
— Ты любишь ее? — спросила я.
Он поднял глаза.
Вопрос ему не понравился. Сразу. Сильнее, чем все предыдущие.
— Нет.
Ответ прилетел слишком быстро.
Меня это не успокоило. Наоборот.
— То есть ты разрушил мне жизнь без любви? Так, от скуки?
— Не драматизируй.
— Не драматизировать? — Я почувствовала, как внутри поднимается нечто близкое к бешенству. — Женщина, которой ты делал ребенка, родила его мне в руки, Ренат. Мне. Это уже не драма. Это какая-то извращенная кара небес.
Он дернул щекой.
— Я не собирался делать ребенка специально.
— Но когда узнал — оставил.
— Да.
— Потому что это мальчик?
Пауза.
Боже, эта страшная пауза.
— Потому что это мой ребенок, — сказал он.
— И потому что это мальчик, — добила я.
Ренат ничего не ответил.
Тишина была ответом лучше слов.
Я опустилась на стул, потому что ноги вдруг перестали меня держать. Все тело стало тяжелым, как будто за эти несколько часов я постарела на десяток лет.
— Сколько раз, — спросила я, глядя в столешницу, — ты возвращался от нее сюда?
Ренат молчал.
— Сколько раз, Ренат?
— Достаточно.
— Я ненавижу тебя.
Это вырвалось очень просто. Без крика. Без театра. Как констатация.
Он посмотрел на меня так, словно это было неприятно, но не смертельно. Словно и с этим можно работать.
— Нет, — сказал он. — Пока нет.
Я медленно подняла голову.
— Что?
— Ты в шоке. Ты оскорблена. Унижена. Зла. Но ненависть — это не то, что приходит сразу. И не то, что нам сейчас поможет.
У меня пересохло во рту.
Нам.
Он все еще говорил «нам».
Как будто мы по-прежнему на одной стороне.
— Я подам на развод, — произнесла я.
Первый раз вслух.
Слова повисли между нами, как острый металлический запах перед грозой.
Ренат даже не моргнул.
— Нет.
Я коротко выдохнула. Даже не смеясь. Уже ирония не брала.
— Ты, кажется, не понял. Это не вопрос.
— А я не отвечаю на вопрос.
— Тогда на что ты отвечаешь?
Он подошел ближе. Медленно. Без угрозы в движении. Но угроза была в самом факте его приближения — в росте, в тяжелой мужской массе, в уверенности человека, который слишком давно привык занимать собой пространство.
— На ошибку, которую ты собираешься совершить сгоряча, — сказал он.
Я поднялась так резко, что стул скрипнул по полу.
— Ошибку совершил ты.
— Да. И я разберусь.
— С чем? С любовницей? С сыном? Со мной? Что именно ты собираешься «разобрать»?
Его лицо стало жестким, почти каменным.
— С последствиями.
— Ты не последствия будешь разгребать, Ренат. Ты будешь жить с тем, что потерял семью.