Страница 35 из 43
Глава 17
Я ревновала к ребенку.
Эта мысль пришла не сразу. Сначала она пряталась под десятками других, более приличных, более оправданных чувств: болью, яростью, унижением, страхом за девочек, ненавистью к Ренату, презрением к себе за слепоту, брезгливым шоком от самого факта существования у него еще одного мира. Но однажды утром, когда я стояла в ванной и чистила зубы, глядя на свое опухшее от бессонницы лицо, правда просто встала передо мной без предупреждения.
Я ревную к младенцу.
Не к Соне даже — хотя к ней тоже. Не к их телесной связи. Не к месяцам лжи. А к тому, что этот ребенок родился тем, чего мой муж ждал от жизни больше, чем имел право ждать от меня.
Сыном.
Я оперлась руками о раковину и закрыла глаза.
Меня едва не вывернуло от отвращения к самой себе.
Как можно ревновать к младенцу?
К существу, которое не выбирало, от кого родиться?
К ребенку, которого ты сама держала на руках в первую секунду его жизни, мокрого, кричащего, беспомощного?
Можно.
Оказывается, можно.
Ревность не была логичной. И благородной тоже не была. Она сидела где-то глубоко, в том самом уродливом месте, где копятся женские унижения, связанные не с разумом, а с телом: не та, не смогла, не дала, не удержала, не родила нужного. Она поднималась, как желчь, стоило мне вспомнить лицо Рената в кабинете, когда он спокойно сказал: «Да, мне нужен сын».
Этот ребенок был не просто ребенком.
Он был воплощенным ответом на вопрос, который я, видимо, проиграла, даже не зная, что участвую в соревновании.
Я выключила воду, вытерла рот полотенцем и посмотрела на себя в зеркало.
— Прекрати, — сказала вслух.
Голос прозвучал хрипло.
Это было отвратительно.
Несправедливо.
Ни в чем не виноватый мальчик не должен был становиться сосудом для моей боли.
Но тело и психика редко подчиняются моральным лекциям. Они живут по другим законам. И если не назвать уродство прямо, оно начинает править из темноты.
Внизу уже слышались голоса девочек. Варя спорила с Алисой из-за зарядки. Полина пела что-то про котенка и кашу. Мир требовал движения, и это было хорошо. Дети не дают взрослым права утонуть красиво.
Я спустилась на кухню с застывшим лицом и обнаружила там мать.
Она приехала без предупреждения, как делала всю жизнь. В пальто цвета мокрого асфальта, с идеально уложенными волосами и выражением лица женщины, которая уже знает, что случилось что-то крупное, но пока решила сохранять достоинство формы.
— Мама? — я замерла в дверях.
Она поднялась мне навстречу и очень внимательно посмотрела в лицо.
— Лада, что происходит?
Господи.
Конечно. Рано или поздно это должно было случиться. Мама не была женщиной, с которой можно рыдать взахлеб и падать в объятия. Она любила по-своему — строго, собранно, сдержанно. Но зато никогда не боялась смотреть на неприятное прямо, если уж оно вскрылось.
— Откуда ты узнала? — спросила я.
— Узнала что? — отрезала она. — Я вижу тебя.
Честно.
Без сиропа.
И от этого почему-то чуть легче.
Девочки уже крутились вокруг бабушки, обнимая, рассказывая что-то наперебой. Мама погладила каждую, поцеловала Полину в макушку, улыбнулась им — настоящей своей улыбкой, той редкой, которая всегда принадлежала больше внукам, чем мне.
— Собирайтесь в школу, — сказала я дочерям. — Бабушка приехала просто так. Ничего особенного.
Алиса посмотрела на меня слишком внимательно, но ничего не сказала.
Когда дверь за ними закрылась и дом на несколько минут опустел, мама повернулась ко мне.
— Ну?
Я села за стол. Руки лежали на коленях слишком неподвижно.
— Ренат мне изменял.
Мама медленно опустилась на стул напротив.
Не ахнула.
Не схватилась за сердце.
Просто чуть прищурилась, как будто проверяя внутреннюю догадку на совпадение с реальностью.
— Давно?
— Почти год.
— Ты уверена?
Я почти рассмеялась.
— Мам. Я принимала роды у его любовницы.
Она замерла.
Кажется, впервые за много лет я увидела, как ее лицо на секунду теряет собранность полностью. Не красиво. Не эффектно. Просто живой шок, от которого даже губы чуть побледнели.
— Что?
И я рассказала.
Не все. Не каждую эмоцию. Но факты — да. Трасса. Машина. Соня. Роды. Звонок. Голос Рената. Сын.
Когда я дошла до этого места, мама отвернулась к окну и очень медленно выдохнула.
— Боже мой, — сказала она тихо. — Боже мой, Лада.
Только тогда, кажется, до меня по-настоящему дошло, насколько дикой выглядит эта история не изнутри моей боли, а снаружи. Как сюжет чужого романа. Как наказание, которое мог придумать только кто-то очень злой и талантливый.
— Я подала на развод, — сказала я.
Мама кивнула не сразу.
— А он?
— Не считает, что это решение за мной.
Ее взгляд стал жестче.
— Конечно.
— И это еще не все.
Я рассказала про подъезд. Про мужчин. Про фразу о Медведе. Про Илью. Про заявление.
Мама слушала молча, и чем дольше слушала, тем тоньше становились ее губы.
— Ты уедешь отсюда, — сказала она, когда я закончила.
— Куда?
— Ко мне.
— Мам...
— Не спорь. В этом доме ты слишком предсказуема. С детьми — тем более.
Я устало потерла висок.
— Я не хочу бегать.
— Это не бегство. Это смена позиции.
— Ты говоришь как Илья.
— А кто такой Илья?
Я коротко пояснила.
Мама кивнула.
— Если человек из органов говорит тебе думать о безопасности, надо думать о безопасности, а не о гордости.
— Я не о гордости думаю.
— О чем тогда?
Я посмотрела на нее и впервые произнесла то, что жгло меня изнутри с самого пролога.
— О том, что я ревную к этому ребенку.
Слова повисли в кухне мерзко и голо.
Мама не вздрогнула. Не осудила. Не стала утешать.
— Конечно, ревнуешь, — сказала она спокойно.
Я подняла на нее глаза.
— Что?
— Конечно, ревнуешь. Не потому, что ребенок виноват. А потому, что твой муж сделал из него символ твоего унижения. Называй вещи своими именами.
У меня перехватило дыхание.
Я ждала чего угодно — укоризны, увещеваний, фразы про невинного младенца. Но не этого сухого, точного признания.
— Это ужасно.
— Это человечески. Ужасным будет, если ты начнешь вымещать это на ребенке. А пока ты просто честна с собой.
Я закрыла лицо руками.