Развод. Она родила ему сына [первая часть

Глава 15

Заявление я все-таки написала.

Не в общем коридоре, не под гулом чужих разговоров, а в маленьком кабинете на втором этаже, где пахло бумагой, кофе и батареей, работающей на полную мощность. Стол, два стула, компьютер, серый шкаф, настольная лампа. Ничего угрожающего. Ничего обнадеживающего. Просто комната, где слова превращаются в текст и потом, если повезет, становятся фактом.

Пока я писала, Илья сидел сбоку и почти не вмешивался. Только один раз попросил:

— Не “один был неприятный”. Конкретно. Что именно неприятно?

Я сжала ручку.

— То, как смотрел. Спокойно. Как на уже решенный вопрос.

— Так и пишите.

Я писала медленно. Несколько раз останавливалась. Слова «мне сказали» выглядели жалко. Слова «угрожали» — как будто слишком сильно для того, что случилось формально. Никто меня не ударил. Не схватил. Не назвал шлюхой. Даже матом не послал. Просто двое мужчин загнали меня в угол рядом с лифтом и почти вежливо напомнили, что мой муж сильнее.

И этого оказалось достаточно, чтобы я потом полчаса не могла разжать руки.

Когда я подписала листы, Илья забрал их, быстро просмотрел и кивнул.

— Нормально.

Нормально.

Я едва не усмехнулась. Какое странное слово для фиксации страха.

— И что дальше? — спросила я.

— Дальше я проверю камеры. Пробьем машину, если засветилась у подъезда или рядом. Поговорим с управляющей компанией. И...

Он замолчал.

— И что?

— И вам нужно исходить из того, что давление может расти.

Я почувствовала, как во мне снова поднимается волна холода. Не новая — просто следующая.

— В каком смысле?

Илья оперся ладонями о стол и посмотрел на меня очень прямо.

— В таком, что если человек получает нужную реакцию слабым воздействием, он часто считает метод рабочим.

— То есть если я испугалась, будет продолжение.

— Если это он, — спокойно поправил Илья.

— Вы же сами понимаете, что это он.

— Понимаю. Но пока мне нужно то, что можно класть в материал, а не только чувствовать.

Я устало потерла переносицу.

— Вы все время разделяете: чувства — отдельно, материал — отдельно.

— Потому что в моей работе так и есть.

— А в моей жизни уже нет.

Он ничего не ответил.

На минуту в кабинете стало совсем тихо. За стеной кто-то смеялся — резко, громко, по-мужски. Звонок телефона. Шаги в коридоре. Обычная работа обычного вечера. Мир системы, в который я влезала все глубже, хотя всегда держалась от него подальше.

— Вы можете честно ответить? — спросила я.

— Попробую.

— Насколько все плохо?

Илья не стал делать вид, что не понял вопрос.

— По вашей семейной ситуации или по личности Медведева?

— А это уже разные вещи?

— Уже — да.

Я посмотрела на него в упор.

— Тогда по личности.

Он чуть помолчал.

— Достаточно, чтобы вам перестать считать происходящее просто грязным разводом.

Слова будто осели у меня на коже холодной пылью.

— То есть...

— То есть вам лучше думать не только о разделе имущества и измене.

— А о чем еще?

— О безопасности. О детях. О передвижениях. О людях вокруг.

Я молчала, потому что слышать такое от постороннего мужчины — пусть и понимающего больше меня — было мучительно. Это было признанием, что мой брак больше не про чувства. Даже не про предательство. Он уже про риск.

— Почему вы говорите мне это сейчас? — спросила я.

— Потому что вы, похоже, готовы услышать.

— Или потому что хотите, чтобы я делала то, что вам нужно?

Вопрос прозвучал жестче, чем я собиралась, но он уже давно зрел внутри. Я не верила мужчинам, которые появляются в момент женской катастрофы слишком вовремя. После Рената вообще трудно было верить мужскому участию без задней мысли.

Илья не отвел взгляда.

— Справедливый вопрос.

— И?

— И если бы мне нужно было только “то, что мне нужно”, мы бы сейчас разговаривали иначе.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который я готов дать сейчас.

Сейчас.

Опять это слово.

Оно вдруг стало раздражать.

— Вы тоже все время что-то дозируете, да? — спросила я тихо.

Илья откинулся на спинку стула.

— Все дозируют. Просто не все честно признают это.

Я смотрела на него и не могла решить, хочется мне уйти или остаться еще хоть на десять минут в этом кабинете, где хотя бы вещи назывались своими именами.

— Вы женаты? — спросила я неожиданно даже для себя.

Один уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Нет.

— Разведены?

— Да.

— Давно?

— Достаточно.

Я почти фыркнула.

— У вас все ответы такие?

— Когда вопросы не по делу — да.

— Это был вопрос по делу.

— Почему?

Я пожала плечами.

— Хочу понять, вы всегда такой... удобный для кризиса или это профессиональное.

Он несколько секунд молчал, потом сказал:

— Развод делает людей либо циничнее, либо тише. Иногда и то и другое.

— И вы — тише?

— Сегодня — да.

Я неожиданно для себя улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Почти болезненно — будто лицо отвыкло от этого движения.

Илья заметил. Ничего не сказал.

Когда мы вышли на улицу, воздух был густой, влажный, пах выхлопом, дождем и приближающейся ночью. У входа стояла его машина — темно-серая, незаметная, почти служебная на вид. Без лишнего блеска. Без желания впечатлить.

— Куда вас везти? — спросил он.

Я замерла.

Домой — не хотелось.

В квартиру — страшно.

К матери — рано. Пока не могу.

В отель — слишком похоже на бегство.

— Я не знаю, — призналась я вдруг.

И это признание оказалось страшнее подъезда.

Потому что в нем, наконец, была вся правда моего положения: у меня есть фамилия, дом, деньги вокруг, дети, социальный статус, а места, куда хотелось бы ехать, — нет.

Илья посмотрел на меня так внимательно, что я уже пожалела о сказанном.

Но он не стал жалеть.

Не стал спасать.

Не стал предлагать абстрактную помощь на все случаи.

— Тогда поедем за детьми, — сказал он. — А потом решите.

Я закрыла глаза на секунду.

Да. Конечно. Дети.

Нить.

Ось.

Причина двигаться.

— Хорошо, — сказала я.