Страница 28 из 43
Глава 13
Вечером меня встретили в подъезде.
До этого дня я, кажется, все еще оставляла себе какую-то смешную лазейку для самообмана. Не в том смысле, что Ренат раскается — нет, с этой иллюзией было покончено. Но какая-то часть меня продолжала верить, что его жесткость останется внутри кабинетов, телефонных разговоров, юристов, денег, холодных слов. Что есть черта, за которую он не пойдет. Что он слишком умен, слишком статусен, слишком дорожит собственной репутацией, чтобы пачкать руки грубым запугиванием.
Эта вера умерла в семь сорок вечера, под тусклой лампой у лифта.
Я возвращалась одна. Без водителя. Упрямо, по-глупому, почти назло. После консультации у Олега Викторовича я заехала к нотариусу, потом в аптеку, потом еще полчаса сидела в машине у кофейни, потому что не могла заставить себя вернуться домой, где каждая вещь уже знала о моем унижении больше, чем я сама успела осознать. Девочек забрала няня, Ренат, как сообщил коротким сообщением, будет поздно. Домой можно было не спешить.
В подъезде пахло сыростью, бетонной пылью и чем-то жареным с чужой кухни. Обычный городской подъезд — не нашего поселка, не стерильной частной клиники, а того дома в центре, где у меня была маленькая квартира, доставшаяся еще от бабушки и давно пустовавшая. Последние дни я все чаще заезжала сюда: перебирала старые вещи, документы, пыталась понять, может ли это место стать хоть какой-то точкой опоры, если из большого дома придется уйти резко.
Лифт, как назло, застрял где-то наверху. Я стояла перед ним, слушая глухое дребезжание троса, когда с лестницы спустились двое.
Сначала я не насторожилась. Мужчины как мужчины. Один высокий, в темной куртке и шапке, второй поменьше, коренастый, с тяжелыми плечами. От них пахло холодом, сигаретами и дешевой мятной жвачкой. Они шли слишком спокойно, не оглядываясь по сторонам, и только когда остановились не у почтовых ящиков, не у двери, а напротив меня, я почувствовала, как внутри что-то тонко щелкнуло.
— Лада Сергеевна? — спросил тот, что повыше.
Сердце ударило в грудь.
— А вы кто?
Они переглянулись быстро, почти лениво. Не хулиганы. Не случайные. От этой сдержанности стало хуже.
— Да никто, — сказал второй. Голос у него был низкий, почти добродушный. — Просто попросили передать.
Я машинально шагнула назад. За спиной был только лифт и холодная металлическая дверь.
— Что передать?
Высокий чуть склонил голову набок, будто разглядывал меня. Не с интересом. С оценкой.
— Что шуметь не надо, Лада Сергеевна.
Воздух в подъезде резко стал тяжелее.
— Это угроза? — спросила я и сама услышала, как сухо звучит голос.
— Да что вы, — почти ласково сказал тот, что пониже. — Мы ж по-хорошему.
Он сделал один шаг ближе, и я сразу отступила еще. Каблук скользнул по грязноватой плитке. Я едва удержала равновесие.
— Не подходите ко мне.
— Да кто ж к вам подходит, — усмехнулся высокий. — Просто совет. По-семейному. Не поднимайте волну там, где можно договориться спокойно.
Я поняла.
Не логикой даже — позвоночником.
Ренат.
Он сам сюда не приехал бы никогда. Не его стиль. Но его почерк уже чувствовался в каждом слове: не прямой удар, а давление под видом вежливости. Не «мы тебя убьем», а «будь умнее».
— Передайте Ренату Потаповичу, — сказала я, собирая остатки голоса, — что если он считает это нормальным способом разговаривать с матерью своих детей, то он окончательно потерял...
Высокий резко поднял руку — не ко мне, просто в воздух, коротким рубящим жестом. Но я замолчала. Инстинктивно. И ненависть к себе за эту мгновенную телесную покорность вспыхнула тут же, как ожог.
— Тише, — сказал он. — Зачем громко?
Коренастый подошел еще ближе. Теперь между нами оставалось меньше шага. Я чувствовала запах табака от его воротника и видела у него на щеке старый белесый шрам.
— Вы женщина умная, — сказал он почти шепотом. — У вас дети. Семья. Зачем вам вся эта грязь? Потапыч не любит, когда свои делают ему нервы.
Потапыч.
Так его называли люди, знавшие Рената еще с тех времен, когда он поднимался снизу, обрастая не только деньгами, но и долгами, связями, памятью, которую не вытравишь дорогими костюмами. Я слышала эту кличку редко. Обычно — в мужских разговорах, случайно, вскользь. И всякий раз она звучала не домашне, а настороженно. Как напоминание: до Медведева в галстуке был Медведь с окраины.
— Отойдите, — повторила я. На этот раз тише.
— Да никто вас не трогает, — сказал высокий. — Мы ж наоборот. Предупреждаем. В лесу, Лада Сергеевна, главный Медведь. Не надо забываться.
Фраза вошла под ребра.
У меня похолодели ладони. Не от метафоры даже. От того, как спокойно, буднично он это произнес. Не как угрозу. Как порядок вещей.
В лесу главный Медведь.
А я, значит, кто? Женщина, случайно решившая, что может выйти из его берлоги с детьми, памятью и чувством собственного достоинства?
Лифт наконец дрогнул где-то наверху и пополз вниз. Медленно. Невыносимо медленно.
— Вы закончили? — спросила я, с трудом разжимая челюсти.
Коренастый улыбнулся. Не мерзко. Почти дружелюбно. Именно это и было самым отвратительным.
— Закончим, если вы поймете правильно.
Высокий добавил:
— Не портите жизнь себе и девочкам. Мужик все решит. А вы дома будьте. Так безопаснее.
Меня затрясло.
Не внешне — пока нет. Внутри. Как будто по позвоночнику пустили тонкий ток. Я смотрела на них и понимала, что если сейчас закричу, подъезд, скорее всего, отзовется чьей-нибудь любопытной дверью, чьими-нибудь тапками по лестнице. Но эти двое уйдут раньше, чем кто-то разберется, что произошло. И останется только мой дрожащий голос и неловкое «наверное, показалось».
Они это знали.
Лифт наконец приехал. Двери разъехались с ленивым металлическим вздохом.
— Хорошего вечера, Лада Сергеевна, — сказал высокий и отступил ровно настолько, чтобы я могла войти.
Я не двинулась.
Не хотела показывать спину.
Коренастый чуть наклонил голову.
— Вы бы все-таки послушались. Ради детей.
Это было последней каплей.
— Пошел вон, — сказала я.
Голос сорвался, но я все равно сказала.
На секунду в глазах у высокого мелькнуло раздражение. Живое, короткое, опасное. Потом исчезло.
— Ну-ну, — только и бросил он.
Они развернулись и пошли к выходу так спокойно, будто действительно просто передали записку соседке.