Страница 3 из 6
Я не позволю. Не покажу. Ни единого жеста, ни единого вздоха, который выдаст, как мне нечем дышать в его присутствии.
А он шёл ближе.
Я чувствовала его приближение — не слухом, всем телом. Каждый его шаг отзывался дрожью под кожей. Словно воздух сгущался. Словно само пространство теряло кислород. Я не смотрела — не могла, — но периферийным зрением всё видела: как он остановился, как отпустил сопровождающих жестом, как двинулся ко мне. Медленно. Осторожно. Как хищник, почуявший знакомый запах крови.
— Вера?.. — Его голос.
Этот голос я ненавидела.
Я любила.
Я проклинала.
Я слышала его в кошмарах, в бессонные ночи, когда Лиза плакала и не могла услышать мои слова утешения.
И вот он — рядом. Живой. Настоящий. Чужой.
Я развернулась медленно, с достоинством, выкованным годами выживания. Мой взгляд столкнулся с его — и в эту секунду я провалилась во тьму. Его глаза, серо-стальные, с чуть заметным изумлением, били по мне, как удары током. В них не было злости. Было узнавание. Шок. Недоумение. А я не хотела видеть в них ничего. Совсем ничего.
— Доброе утро, Антон Юрьевич, — мой голос был безупречен, ровен, как ЭКГ здорового сердца. Ни дрожи. Ни эмоций. Ни воспоминаний. — Чем могу помочь?
Он приоткрыл рот, будто хотел что-то сказать. Я не дала.
— Если по поводу операционного графика — он уже у вас на столе. Первая операция в десять ноль-ноль, во второй операционной: правосторонняя гемигепатэктомия.
Слова были холодными, отточенными, как хирургические инструменты. Я говорила с ним, как с посторонним. Как с пациентом в приёмном покое. Он нахмурился — едва заметно, но я увидела. Увидела, как треснула его уверенность. Как его взгляд забегал, ища во мне ту девушку, которую он когда-то знал.
— Вера… Что ты здесь делаешь? Почему ты…
— Простите, Антон Юрьевич, — перебила я ровно, профессионально, глядя мимо него. — У меня много работы. Если нет срочных указаний, я бы хотела подготовиться к утреннему обходу.
И снова отвернулась. Холодно. Чётко. Без колебаний. Пусть видит мою спину. Пусть почувствует, каково это — быть проигнорированным.
Он не ушёл сразу. Я чувствовала его присутствие, чувствовала, как он борется с желанием что-то сказать, с памятью, с самим собой. Но я не дрогнула. Не оглянулась. Даже не вздохнула, пока он стоял позади.
Наконец — шаг назад. Ещё один. Его голос прозвучал тише, но всё ещё с той властной интонацией:
— Хорошо, Вера Сергеевна. Но мы обязательно поговорим. После операции. В моём кабинете.
Я не ответила. Просто продолжала перекладывать бумаги, будто он уже ушёл. Будто его не существует.
Его шаги удалились. Коридор опустел.
И только тогда я позволила себе выдохнуть. Руки тряслись так, что я едва удерживала ручку. Сердце колотилось, готовое вырваться. Тошнота подкатила к горлу.
Медсестра Оля положила руку мне на плечо:
— Вера, ты в порядке? Ты белая как мел.
— Всё хорошо, — выдавила я. — Просто не позавтракала.
Она недоверчиво посмотрела на меня, но не стала допытываться. Принесла стакан воды. Я выпила залпом, давясь, чувствуя, как холод растекается по груди.
В кармане завибрировал телефон. Сообщение от соседки, которая забирала Лизу в садик: «Всё ок. Лизочка машет тебе ручкой». И фотография — моя девочка в розовой курточке, улыбается, показывает жестами «я люблю тебя».
Я зажмурилась, прижала телефон к груди.
Ради неё. Только ради неё.
Я справлюсь. Я должна справиться.
Даже если каждый день буду видеть его. Даже если буду стоять рядом с ним в операционной. Даже если его голос будет терзать меня, как пытка.
Я не сломаюсь.
Потому что у меня есть Лиза. А у него — ничего. Он даже не знает, что у него есть дочь.
И никогда не узнает.
Это моя месть. Моё оружие. Моя тайна.
Пусть живёт в своём идеальном мире, где он успешный хирург, где у него, наверное, новая жена, новая жизнь, новое всё.
А я буду здесь. Рядом. Холодная. Недоступная. Чужая.
И пусть это его разъедает.
Потому что семь лет назад он разъел меня до костей. До пустоты.
Теперь моя очередь.
— Вера Сергеевна, — окликнул меня молодой ординатор. — Пациент в седьмой палате жалуется на боли. Можете посмотреть?
Я кивнула, взяла стетоскоп, расправила плечи.
Работа. Лиза. Больше ничего не существует.
Антон Юрьевич Соколов — просто имя в штатном расписании.
Просто человек, которого я когда-то любила.
И который давным-давно умер для меня.
Глава 3
После операции я присела на стул в ординаторской, будто сдалась. Мои руки дрожали — так, что я с трудом расстегнула карман халата. Нащупала пальцами сложенный листок бумаги. Моё сокровище. Моя боль. Моя причина дышать.
Лиза.
Моя малышка. Светловолосая. С глазами серыми, как у него. Только она ничего не слышит.
Глухая. От рождения.
И он… он даже не знает, что у него есть дочь. Что у неё его глаза, его упрямый подбородок, но она никогда не услышит ни музыки, ни моего голоса, ни даже собственного смеха.
Я развернула листок. Детский рисунок цветными карандашами. Два человечка — большой и маленький. Над ними — жёлтое солнце с кривыми лучами. Внизу неровными буквами: «МАМА Я ЛУБЛУ ТЕБА». Ошибки, корявый почерк — но каждая буква написана с таким старанием, что сердце сжималось.
Я провела пальцем по рисунку.
— Прости, маленькая, — прошептала я, и голос дрогнул, но не сорвался. — Мама сделает всё. Всё, что нужно. Чего бы это ни стоило. Только чтобы ты услышала мир. Чтобы ты жила.
Я спрятала рисунок обратно в карман. Застегнула. Поднялась.
Выпрямилась.
Этот день продолжался.
И мне предстояло пройти сквозь ад.
Но я была к этому готова.
Потому что я не просто врач.
Я — мать.
И у меня есть за кого драться до последней капли крови.
Каждый раз, когда в конце коридора появлялась высокая фигура в белом халате, я замирала. Пальцы судорожно сжимали историю болезни, спина напрягалась, будто по ней пропускали разряд тока, а сердце, стиснутое невидимыми клещами, переставало биться на одно короткое, мучительно тревожное мгновение. Я смотрела в сторону, будто случайно, краем глаза, будто вовсе не ждала… И каждый раз это был не он. Не Антон.
То заведующий терапией. То главный хирург из соседнего корпуса. То кто-то из консультантов.
И каждый раз — облегчение. И разочарование.