Страница 5 из 66
— Ответьте мне на один вопрос, Виктория. — Он закрыл журнал и медленно пошёл в мою сторону. Я слышала каждый его шаг — тяжёлый, давящий, хотя подошвы не должны были стучать по линолеуму. — В прошлый раз вы сказали, что боитесь потерять свободу от чужой воли. Я счёл ваш ответ недостаточно искренним. Сегодня я задам вопрос иначе.
Он остановился напротив моего ряда. Расстояние — ровно три метра, как он и требовал. Словно вымерял.
— Каков ваш самый иррациональный страх?
Я замерла.
Иррациональный страх. Не боязнь пауков, не страх высоты, не боязнь закрытых пространств. Те страхи, у которых нет логики. Те, которые живут глубоко в лимбической системе, в той части мозга, которая помнит пещерных медведей и саблезубых тигров.
— Я… — начала я и запнулась.
Голоса в голове смешались в кашу. Мама говорит: «Бойся только того, что можно потрогать». Алина говорит: «Бойся, что не сдашь сессию». Папа говорит: «Страх — это слабость».
А моё тело говорило другое. Оно боялось темноты. Не той темноты, когда выключают свет в комнате. А той — когда ты остаёшься один в полной тишине, и тебе кажется, что в углу кто-то есть. Кто-то, кто дышит. Кто-то, кто ждёт.
Но я не могла сказать это при всех. Не могла признаться, что девятнадцатилетняя художница, которая рисует ночных хищников, до сих пор спит с ночником на батарейках.
— Я боюсь… — Я сглотнула. — Я боюсь, что все вокруг меня притворяются. Что никто не говорит правду. Что я живу в спектакле, где все актёры, а я одна не получила сценарий.
Вадим наклонил голову.
— Социофобия. Страх разоблачения. Довольно распространённый иррациональный страх. Но не убедительный. — Он сделал ещё шаг — теперь до меня было два с половиной метра. — Вы опять солгали, Денисова.
По аудитории прошёлся шёпот. Кто-то хихикнул.
— Я не лгала, — выдавила я, чувствуя, как к лицу приливает жар. — Это мой настоящий страх.
— Нет. — Он покачал головой. — Ваш настоящий страх — это потеря контроля. Вы боитесь не темноты, не лжи, не актёров. Вы боитесь, что в какой-то момент ваше тело перестанет вас слушаться. Что оно сделает что-то, чего вы не захотите. Что у вас внутри проснётся зверь, которого вы не сможете приручить. — Его голос упал почти до шёпота, но каждый звук был слышен идеально. — Именно поэтому вы рисуете «ночных хищников». Именно поэтому на вступительных вы выбрали именно эту тему. Вы боитесь не хищников. Вы боитесь, что вы — один из них.
Я не дышала.
Потому что он попал в точку. В самую глубину, куда я даже себе не позволяла заглядывать.
По ночам, когда общежитие затихало, я иногда просыпалась от того, что мои пальцы скребут стену. Ногти впивались в штукатурку, оставляя белые полосы. Я не помнила, как это делаю. Просто просыпалась и видела следы. А потом долго не могла уснуть, слушая собственное сердце.
Я никому не рассказывала. Даже Алине.
— Я… — попыталась сказать что-то, но голос сел.
Вадим смотрел на меня. В его взгляде не было торжества. Не было злорадства. Было что-то странное — почти сочувствие. Но оно исчезло быстрее, чем я успела его осознать.
— Неуд, — сказал он громко, на всю аудиторию. — Условный. Вы ответили не на тот вопрос, Денисова. Или не захотели отвечать честно. В среду на консультации, с шести до семи вечера, кабинет 403. Придётся нагонять.
Он развернулся и пошёл к доске, не дожидаясь моего ответа.
А я сидела, вцепившись в край скамьи, и чувствовала, как во мне закипает злость. Горячая, красная, пульсирующая в висках.
Как он смеет? Как смеет копаться в моей голове, вытаскивать наружу то, что я сама боюсь признать? И при всём при этом ставить неуд? За что? За правду? За то, что я не призналась в страхе, о котором он сам догадался?
— Все открыли конспекты, — Вадим уже стоял у доски и писал мелом тему лекции. — «Иррациональные страхи как источник творческой энергии». Записывайте.
Я взяла ручку. Рука дрожала. Но я заставила себя писать, потому что если я сейчас не сосредоточусь, то встану и выскажу ему всё в лицо. При всех. И пусть потом отчисляют.
— Иррациональные страхи отличаются от рациональных тем, что их невозможно устранить логикой, — диктовал Вадим, и его голос звучал ровно, спокойно, как будто минуту назад он не разбирал меня по косточкам. — Вы не можете убедить человека, который боится пауков, что паук не опасен. Его страх живёт в амигдале — миндалевидном теле мозга. Это древняя структура, которая отвечала за выживание ещё у наших предков-млекопитающих. Именно поэтому иррациональные страхи часто связаны с образами хищников, темноты, высоты, падения…
Я писала механически, почти не вникая. В голове крутилось одно: он меня унизил. Специально. При всей группе. Чтобы показать, кто здесь главный. Чтобы я запомнила, что против него у меня нет шансов.
— … однако для художника эти страхи могут стать не врагами, а союзниками, — продолжал Вадим. — Страх обостряет восприятие. Заставляет замечать детали, которые в спокойном состоянии ускользают. Эдвард Мунк не написал бы «Крик», если бы не страдал агорафобией и тревожным расстройством. Гойя не создал бы свои «чёрные картины», если бы не боялся безумия.
Он повернулся к аудитории.
— Ваше задание на следующую пару — принести эссе на тему «Мой самый иррациональный страх и как я могу использовать его в творчестве». Объём — не меньше пяти страниц, не больше десяти. Шрифт Times New Roman, 12 кегль, полуторный интервал. Без воды.
Алина толкнула меня локтем.
— Псих, — прошептала она. — Чистый псих.
— Ага, — так же шёпотом ответила я. — Но он прав.
— В чём?
— Насчёт страха.
Алина уставилась на меня с недоумением, но я не стала объяснять.
Оставшиеся полтора часа тянулись как резина. Я почти не слушала — просто смотрела на Вадима. На то, как он двигается. Как поправляет мел. Как на секунду задерживает взгляд на окне, и в этот момент его профиль становится нечеловечески красивым — острым, точеным, как будто вырезанным из кости.
И как иногда, когда он поворачивается к доске спиной, его плечи напрягаются, поднимаются чуть выше обычного, словно он сдерживает себя от того, чтобы не обернуться.
Не обернуться и не посмотреть на меня.
Потому что он смотрел. Я заметила. Не открыто — краем глаза, боковым зрением, теми короткими взглядами, которые обычный человек не уловил бы. Но я ловила. Каждый раз, когда его голова поворачивалась на пару градусов в мою сторону, когда его зрачки смещались к краю глазницы.
Он следил за мной.
Или, может быть, следил за тем, как я реагирую.