Страница 48 из 66
— Я родился в семье обычных людей. Отец — инженер, мать — учительница. В детстве я не отличался от других мальчишек: бегал, прыгал, играл в футбол.
Я слушала, боясь перебить.
— В шестнадцать лет меня укусил оборотень. Не случайно — меня выбрали. Я был сильным, здоровым, с хорошей генетикой. Стая решила, что я подхожу для обращения.
— Тебя не спросили?
— Нет. Обращение — это принудительный ритуал. Тебя ловят, связывают, вводят яд. Если выживаешь — становишься оборотнем. Если нет — умираешь.
У меня перехватило дыхание.
— Это… это же ужасно.
— Это наша реальность. — Он смотрел в окно, но я видела, как напряглись его плечи. — Некоторые стаи до сих пор практикуют принудительное обращение. Особенно если им нужны солдаты.
— Ты стал солдатом?
— Я стал хранителем. Это был единственный способ не превратиться в монстра — взять под контроль свою сущность и посвятить себя защите.
— А твои родители? Они знают?
— Знают. Я рассказал им, когда мне исполнилось восемнадцать. Мать плакала, отец молчал. Потом они… не выдержали. Слишком много для обычных людей. Я ушёл из дома, чтобы их не пугать.
— Ты их не видел?
— Видел. Иногда. Но наши отношения стали… формальными. Они не могут принять то, кем я стал. Я их не виню.
Он замолчал. Я видела, как его пальцы сжимают кружку с кофе, как побелели костяшки.
— Вадим, — тихо сказала я.
Он поднял голову. Его глаза были влажными — почти на грани слёз.
— Ты не чудовище, — сказала я. — Ты не выбирал эту судьбу. Но ты сделал из неё что-то хорошее. Ты защищаешь людей. Ты защитил меня.
— А если бы я тебя не защитил? Если бы я стал таким, как Руслан?
— Но ты не стал. И не станешь.
Он покачал головой.
— Ты слишком в меня веришь.
— А ты слишком мало в себя.
Я протянула руку и накрыла его ладонь своей. Он вздрогнул, но не отнял.
— Ты не один, — сказала я. — Теперь у тебя есть я.
Он посмотрел на наши руки, потом на меня. Его лицо смягчилось, и я увидела в нём того мальчишку — испуганного, растерянного, которого силой заставили стать зверем.
— Спасибо, — прошептал он.
— Не за что.
Мы сидели так долго. Снег за окном всё падал и падал, укрывая город белым покрывалом.
Потом разговор пошёл легче. Я рассказывала о своём детстве — как училась рисовать, как мечтала стать художницей, как мама водила меня в Третьяковку, как папа дарил мне альбомы с репродукциями.
— Я тоже хотел быть художником, — неожиданно сказал Вадим.
— Правда?
— Правда. В детстве я много рисовал. Но после обращения руки стали… неудобными. Трансформация меняет костяк, пальцы становятся длиннее, ногти жёстче. Тонкая работа — не для оборотней.
— Ты мог бы рисовать крупные формы, — сказала я. — Экспрессивные. Как Поллок.
— Поллок слишком хаотичен. Мне нравится реализм. Импрессионизм.
— Ты разбираешься в искусстве.
— Я преподаю психологию восприятия. Искусство — часть восприятия.
— Ты мог бы читать лекции не только по аномальной психологии, но и по истории искусства, — сказала я.
— Мог бы. Но предпочитаю оставаться в тени.
— Ты всегда в тени? — спросила я.
— Стараюсь.
— А сейчас? Сейчас ты в тени?
Он посмотрел на меня.
— Сейчас? — Он усмехнулся. — Сейчас я сижу в кафе с красивой девушкой, пью кофе и разговариваю об искусстве. Это не тень.
— А что это?
— Свет.
Я улыбнулась.
Мы проговорили до закрытия. О страхах, о мечтах, о том, что хочется сделать в жизни. Он рассказал, что всегда мечтал путешествовать — объехать весь мир, увидеть северное сияние, австралийские пустыни, японские сады камней.
— Почему не путешествуешь? — спросила я.
— Обязанности. Хранитель не может надолго покидать свою территорию.
— А если бы мог?
— Тогда позвал бы тебя с собой.
Я покраснела.
— Серьёзно?
— Серьёзно.
Вадим расплатился, и мы вышли на улицу. Снег всё шёл, крупный, мягкий. Улицы были пусты, фонари отбрасывали жёлтый свет на белые сугробы.
— Не холодно? — спросил он.
— Уже нет.
Мы медленно пошли к общежитию. Вадим шёл рядом, иногда касаясь моего плеча. Я чувствовала его тепло даже через одежду.
— Ты не такой страшный, каким хочешь казаться, — сказала я.
— А каким я хочу казаться?
— Холодным. Отстранённым. Бесчувственным.
— Это маска.
— Я знаю. Мне нравится, что под маской.
Он остановился.
— Что тебе нравится?
— Ты. Настоящий. Который умеет плакать, бояться, мечтать. Который гладит меня по волосам по утрам и ревнует к другим самцам. Который… — я не договорила.
Он стоял близко. Очень близко. Я чувствовала его дыхание на своей щеке — тёплое, с запахом кофе.
— Виктория, — прошептал он.
— Да?
— Я не умею быть другим. Я умею быть только собой. Со всеми недостатками.
— Мне и не нужен другой.
Он наклонился. Медленно, словно боясь спугнуть. Его нос коснулся моего носа — по-волчьи, нежно. Потом его губы — сухие, тёплые — коснулись уголка моих губ.
Только уголка. Но я почувствовала всё — тепло, соль, лёгкое дрожание.
А потом он отстранился.
— Это была ошибка, — сказал он хрипло.
И, развернувшись, быстро зашагал прочь.
Я осталась стоять посреди улицы. Снег падал на лицо, таял на щеках — или это были слёзы? Я не знала.
— Вадим! — крикнула я.
Он не обернулся.
Я смотрела, как его фигура уменьшается в снежной пелене, как фонари освещают его спину, плечи, руки, сжатые в кулаки. Он уходил, и с каждым шагом расстояние между нами росло.
— Трус! — крикнула я в пустоту.
Никто не ответил.
Я постояла ещё минуту, потом медленно двинулась к общежитию. Ноги не слушались, сердце колотилось где-то в горле.
Что это было? Поцелуй? Касание? Обещание?
Он сказал: «Это была ошибка». Но почему тогда он так дрожал? Почему его глаза горели золотом в полумраке? Почему он ушёл, а не остался?
В комнате меня ждала Алина с чаем и печеньем.
— Ну как? — спросила она, увидев моё лицо. — Что-то случилось?
— Он поцеловал меня, — сказала я, падая на кровать.
— Что⁈ — Алина подскочила. — Как поцеловал? Где? Когда?
— В уголок губ. У общаги. А потом сказал, что это ошибка, и ушёл.
Алина села рядом.
— Ошибка? — она нахмурилась. — Какой же он… мужчина после такого не уходит, если это ошибка.
— А что делает?
— Остаётся. И целует по-настоящему.
Я закрыла лицо руками.