Страница 29 из 66
— Не могу отстать. — Он провёл рукой по своим волосам, и я увидела, как дрожат его пальцы. — Ты для меня — как наркотик. Чем дольше ты рядом, тем сложнее мне держать себя в узде. Если ты не веришь мне — верь хотя бы этому: я стараюсь тебя защитить. От себя в первую очередь.
Он сделал шаг назад, потом ещё один. Отвернулся, встал у окна, спиной ко мне.
— Уходи, — сказал он глухо. — Уходи, пока я не передумал.
Я стояла, не в силах двинуться. Ноги не слушались.
— Уходи, Виктория, — повторил он. — И завтра в шесть вечера приходи. Ко мне. Не в кабинет — в апартаменты. Я всё объясню. И научу тебя контролировать твою сущность. Если ты, конечно, ещё хочешь научиться.
— А если нет? — еле слышно спросила я.
— Тогда беги. Прямо сейчас. Уезжай из города, меняй имя, не оставляй следов. Потому что если ты останешься и не научишься контролировать себя — ты умрёшь. Или превратишься в монстра.
Он повернулся. Глаза уже не горели — они были серыми, усталыми, почти мертвыми.
— Выбирай.
Я выдохнула. Разжала пальцы, и флешка упала на пол.
— Я приду, — сказала я. — Завтра в шесть.
И выбежала из кабинета, не оглядываясь.
По дороге в общежитие я плакала.
Не от страха — от бессилия. Я думала, что сильная. Что смогу шантажировать его, заставить подчиниться. А вместо этого едва не довела себя до того, что он потерял контроль. Если бы он не отошёл, не отвернулся…
Я видела его глаза. Горящие, безумные, голодные. Он действительно с трудом себя контролировал. И если бы я нажала ещё чуть-чуть, если бы сказала ещё одно слово…
Что бы он сделал? Убил? Или… объединил?
Я не знала. И боялась думать.
В общежитии меня ждала Алина. Она сидела на кровати, сжимая в руке телефон.
— Вика! — Она вскочила. — Что случилось? Ты плачешь? Он тебя тронул?
— Нет, — я вытерла слёзы. — Не тронул. Но мог.
— Что значит — мог?
Я рассказала всё. Про флешку, про запирание двери, про золотые глаза, про его слова. Алина слушала, не перебивая, и её лицо становилось всё бледнее.
— Ты пойдёшь к нему завтра? — спросила она.
— Да.
— Одна?
— Да.
— Это безумие, — она обняла меня. — Но я тебя не отговариваю. Потому что если он прав, и ты действительно можешь научиться контролировать себя… может, это твой единственный шанс.
— А если он врёт? Если это ловушка?
— Тогда, — Алина вздохнула, — я буду звонить в полицию. Или в экзорцисты. Или ещё кому.
Я невесело усмехнулась.
— Спасибо, Алин.
— Не за что.
Мы легли спать, но я долго не могла уснуть. Всё думала о его глазах. О его голосе. О его словах: «Ты для меня как наркотик».
Что, если это правда? Что, если я действительно действую на него так, что он теряет контроль? И что, если то же самое происходит со мной?
Потому что, когда он подошёл ко мне вплотную, когда его дыхание коснулось моей щеки… я не хотела отстраняться. Я хотела, чтобы он приблизился ещё. Чтобы коснулся. Чтобы…
Я зажмурилась и перевернулась на другой бок.
Нет. Нельзя. Он опасен. Он не человек. Он хочет превратить меня в рабыню.
Но голос внутри шептал: «А что, если это не рабство? Что, если это свобода?»
Я не знала. И боялась узнать.
На следующий день я почти не спала.
Всю ночь ворочалась, переживая сцену в кабинете снова и снова. Его глаза, его голос, его пальцы, которые дрожали, когда он проводил по волосам.
Под утро я провалилась в забытьё, но сны были беспокойными. Лес, луна, волки — и он, стоящий посреди поляны с серебряным ножом в руке. Он смотрел на меня, и его глаза горели золотом. Но на этот раз он не угрожал. Он звал.
«Иди ко мне, — говорил он беззвучно. — Не бойся. Я не причиню тебе вреда».
Я сделала шаг. Потом ещё. Я протянула руку, и он взял её. Его пальцы были горячими, шершавыми, сильными.
«Ты моя, — сказал он. — Теперь навсегда».
Я проснулась в холодном поту, сжимая простыню.
На стене — свежие царапины. Не четыре — шесть. Глубокие, злые.
Я посмотрела на свои ногти. Под ними — побелка и немного крови. Моей собственной.
Я человек. Я человек. Я человек.
Но голос внутри шептал: «Ты больше не человек. И никогда им не была».
День тянулся бесконечно.
Пары шли одна за другой, но я почти не слушала. Сидела на задней парте, смотрела в окно на серое осеннее небо и думала о шести вечера.
Алина сидела рядом, сжимала мою руку, иногда шептала: «Держись».
Около трёх часов я получила сообщение от Вадима:
«Не опаздывай. Апартаменты №2, четвёртый этаж, старое крыло. Стучи три раза».
Я прочитала сообщение пять раз, потом удалила.
В пять я вышла из общежития. Надела чёрную толстовку, джинсы, кеды. Волосы собрала в тугой пучок. Никаких украшений — особенно серебра. Старую бабушкину цепочку я оставила в комнате, завернув в тряпку.
На всякий случай.
В пять сорок я была у дверей старого корпуса. Входная дверь была открыта — видимо, для меня. Я вошла в полумрак, поднялась на четвёртый этаж.
Коридор преподавательских апартаментов был пуст. Лампы горели вполнакала, отбрасывая длинные тени на стены. Я прошла мимо двери Смородинского (оттуда доносилась тихая музыка — классика), мимо апартаментов №3 (там было тихо) и остановилась у двери №2.
На табличке: «Фролов В. А.».
Я подняла руку и постучала три раза.
Дверь открылась сразу, словно он ждал меня за порогом.
Вадим стоял на пороге. Он был одет в чёрную водолазку и тёмные джинсы, босиком, волосы влажные — видимо, только что из душа. От него пахло мылом, хвоей и ещё чем-то незнакомым — диким, звериным.
— Заходи, — сказал он и отступил, пропуская меня.
Я вошла.
Апартаменты Вадима оказались не похожи на обычную преподавательскую квартиру. Это была одна большая комната, разделённая на зоны: гостиная с диваном и креслами, кухня-уголок, спальня за ширмой. Вместо обычных обоев — стены из тёмного дерева, на полу — толстый ковёр. На окнах — плотные шторы, почти чёрные, не пропускающие свет.
Пахло здесь так же, как в кабинете: книгами, пылью, и тем самым диким запахом, который я уже начинала узнавать.
— Садись, — Вадим указал на диван.
Я села. Он опустился в кресло напротив, положив руки на колени.
— Я не буду извиняться за вчерашнее, — начал он. — Ты сама спровоцировала меня. Но я обещал объяснить — и объясню.
— Давай, — сказала я, стараясь не показывать, как дрожат мои руки.