Темное королевство

ГЛАВА 17

17

Все это не притворство. Я такой же твердый и холодный, каким она, должно быть, меня считает. Это не для того, чтобы напугать ее. И это не наигранная резкость, чтобы сбить ее с толку.

Это просто то, какой я сейчас. Четыре года сделали это со мной. Четыре года после того, как Селеста вырвала мое гребаное сердце и подожгла мой мир, изменили мой образ, сделали меня таким, какой я есть сейчас.

Раньше все было по-другому. Четыре года назад, до всего, я ходил по натянутому канату между двумя пропастями: добром и злом. И по большей части я был хорошим. Я следовал закону. Я делал то, что говорил мне отец. Я никогда не делала ничего такого, чего не должнен был делать под руководством Жана Марко.

Ну, разве что влюбился в его дочь.

Но та тьма, которую я всегда чувствовал внутри, выходила наружу, только когда я был с ней. Только Селеста могла вытащить дьявола из его логова внутри меня.

В постели. На сиденье моей машины. У дерева в лесу на участке Жана. За гаражом. В теплице. У двери ее спальни, по другую сторону которой отец читал ей лекции о чем-то.

Вот как эта тьма проявилась во мне. А потом, по иронии судьбы, когда ее не стало, все это вырвалось наружу, поглотив меня. Потянуло меня прочь из Аскота в темный подземный мир Лондона, к дяде и изучению всех аспектов его империи. Пока я сам не сел на этот трон.

Тьма, в которой я жил четыре года, превратилась в другую тьму. В тьму насилия и порочности, холодного расчета и жестокого, непоколебимого принятия решений. Это то, чего требует от тебя управление такой империей.

Но сейчас? Смотреть на эту девушку, которую я одновременно и ненавижу, и чертовски желаю больше всего на свете? Смотреть на нее, лежащую передо мной на кровати лицом вниз, с голой задницей, раздвинутыми ногами, позволяющими мне видеть блестящую розовую киску?

Старая тьма одолевает меня.

Тьма, которая была похоронена в течение четырех лет. Тьма, которую, опять же, похоже, только она способна пробудить.

После Селесты не было никого другого. Я осознаю всю абсурдность этого. Мне двадцать четыре года, я богаче Бога, генетически благословен, у меня тело, которое появилось благодаря тому, что я семь дней в неделю тренируюсь как маньяк. Вдобавок ко всему, у меня есть член, который не знает, когда опуститься. Жаль, что не жаль.

О, были и предложения. Варианты виляли своей задницей перед моим лицом больше раз, чем я могу сосчитать. Но это не потому, что я отказывал себе в чем-то из-за девушки, которая разрушила меня все эти годы назад. Это не из-за какой-то мантры руководства, вроде сохраняй свою силу, или чего-то странного в этом роде. Как футболисты воздерживаются в течение месяца перед чемпионатом.

Ну и хрен с ним.

И это не потому, что что-то не работает. Поверьте, все работает просто охуенно. Если честно.

Нет, это потому, что какая-то больная, поганая, извращенная часть меня нуждается во тьме, которую может пробудить во мне только эта женщина. Ни одна другая женщина, соблазнительная, красивая или готовая сделать все, что я захочу, даже не может привлечь мое внимания.

Ни одна из них не разрушает меня изнутри так, как эта девушка.

Эти другие девушки не разбивают цепи, сдерживающие демона внутри меня, как Селеста. На самом деле, она, кажется, единственная женщина на Земле, способная соблазнить и разъярить это чудовище, чтобы оно вырвалось на свободу. И дать мне то темное возбуждение, которого я жажду.

И прямо сейчас этот демон и это темное возбуждение грызут мою душу, крича о том, чтобы я вырвался на свободу.

Когда мои глаза смотрят между ее бедер, я представляю, как срываю с себя одежду, забираюсь на кровать, раздвигаю ее ноги и вгоняю каждый дюйм своего толстого члена глубоко в эту влажную, розовую киску. Я представляю, как трахаю ее снова и снова, пока она не вцепится когтями в простыни и не начнет выкрикивать мое имя.

И это не значит, что этого не будет. Предупреждение о спойлере: очень даже будет.

Но я не уверен, что доверяю себе, чтобы выпустить монстра на волю, не полностью. Четыре года такой разлуки сразу не пойдут на пользу никому из нас. Кроме того, я предпочитаю медленно наслаждаться.

Я бы предпочел позволить себе делать маленький удар за маленьким ударом, двигаясь медленно, пока не поглощу ее всю.

— Раздвинь свои гребаные ноги.

Ее лицо искажается, щеки пылают красным, рот приоткрыт. Ее глаза смотрят на меня с таким выражением, что она изо всех сил пытается выглядеть взбешенной, возмущенной или полной ужаса.

Но у нее ничего не получается. Потому что, когда я смотрю в эти глаза, я не вижу ненависти. Я не вижу гнева. Я не вижу отвращения.

Я вижу потребность.

Я вижу ту же похотливую потребность, которая искушала меня и подталкивала четыре года назад. Ту же потребность, которую я жаждал, охотясь за ней в ее комнате, пока в доме Марко еще не спали. Подкарауливал ее в лесу на заднем конце поместья Жана, когда она выходила на пробежку.

Тогда я не мог продержаться и четырех гребаных секунд без прикосновений, поцелуев, укусов, ласк.

— Пошел ты, Адриан, — тихо шипит она. — Нет, это просто ужасно.

— Тогда уходи, — по-волчьи улыбаюсь я.

И прежде чем она успевает сказать еще хоть слово, моя рука опускается между ее бедер. Я сдерживаю стон, когда мой палец проводит по ее абсолютно мокрой, жадной маленькой киске.

Селеста стонет, вздрагивая от моих прикосновений.

— Или еще лучше, скажи мне еще раз, как это плохо, не издавая при этом стонов, как хорошая шлюшка.

Она хнычет, когда я провожу пальцем по ее клитору, ее глаза закатываются, прежде чем она возвращается в реальность. Внезапно она потянулась назад, отпихивая мою руку и сжимая свои бедра.

— Убирайся на хрен от...

Она не успевает закончить эти слова. Потому что на этот раз моя ладонь опускается на ее задницу. Сильно.

Селеста вскрикивает. Но даже с резким вдохом и даже с острым взглядом, который она бросает на меня, я вижу все насквозь. Я слышу стон под резким вдохом и вижу тихую мольбу о большем за взглядом.

Потому что она может быть очень хорошей лгуньей. Но она забывает, что я знаю ее слишком хорошо. Ярко. Глубоко, глубже, чем, я думаю, она знает саму себя. Она может лгать мне словами, и она лгала.

Но ее тело не может лгать.

— Раздвинь их, — прорычал я.