Страница 1686 из 2266
Глава 10
Кровь лилась уже не струями — пеленой. Впервые за всё время мне захотелось прикрыть глаза: не от страха, от пресыщения. Слишком много тепла, слишком много запаха, слишком много «исправлений». Я сел на корточки, положил ладони на колени, огонь сам затих, слушая. В этот момент на камне передо мной появилась другая фигура, светлая, почти человеческая, но без лица.
— Умрёшь, — мягко произнесла она. Не угрожая, скорее констататируя. — Здесь. Сейчас. Сегодня. Скоро.
— Не исключаю, — ответил я. — Но точно не от вашего дождя.
Я поднял взгляд. Небо дрожало, но как бы оно ни было близко, оставалось чужим. И всё-таки между ним и мной установилось странное перемирие: оно лечит, я — не даю ему этим меня купить. Немного неравноценный договор, но у него остается надежда.
Я встал, медленно разогнул спину — позвоночник щёлкнул приятно, как после сна на жёстком. Проверил руки, плечи, дыхание — всё ровно. Я снова поднял ладони и зажёг на каждой огненное «зерно», едва заметное, размером с ноготь. Не для боя, а для света. И сказал уже громко, в полный голос, чтобы услышал не круг, не отражения, не небо — я сам:
— Если мне суждено погибнуть — я захвачу вас с собой.
И пошёл вперёд, туда, где пел пепел, туда, где дождь становился тоньше, а камень светлее. Тени отступали, но не исчезали. Они шли рядом как зрители, как будущие противники, как мои вчерашние голоса. Я их принимал. Без дружбы. Без ненависти. Просто как часть дороги.
Кровавый дождь постепенно сходил на нет. Последние капли падали реже, ощутимее, как редкие заметные слова в длинном молчании. На коже осталась соль, железо и гладкая, чужая кровь, которая ещё недавно кому-то принадлежала.
Я не знал, правильно ли это — позволять миру меня чинить. Но точно знал другое: пока я сам решаю, что оставить, а что отпустить, я жив. А значит — иду дальше.
Тьма наконец сменилась камнем. Я вышел в зал, где потолок терялся в мраке, а стены были испещрены рельефами: тысячи рук, тянущихся из камня.
Пальцы выгибались в безмолвной мольбе, ладони распластались, будто пытались удержать падающее небо. Каждая рука источала остаток стихии — слабый след того, что когда-то было силой.
Воздуха не было, но я чувствовал запах — каменной пыли, золы и чего-то, похожего на засохшую кровь. Зал жил. Он ждал.
Я шёл по ступеням, и руки тянулись ко мне. Некоторые касались сапог, другие едва шевелились, но стоило взглянуть — камень вновь замирал, притворяясь мёртвым.
Я знал этот трюк. Страх всегда делает вид, что он всего лишь тень.
На середине пути одна ладонь раскрылась, выпуская крошечный вихрь тьмы. Он скользнул по полу, оставляя за собой шлейф, и исчез подо мной. Камень под ногами дрогнул.
В центре зала стоял алтарь — разрушенный, осыпавшийся на половину, но всё ещё хранящий силу.
За ним — фигура.
Жрец тьмы.
Он не выглядел человеком: длинный, как вытянутая свеча, тело окутано чёрной мантией, а из-под капюшона виднелось лишь то, что раньше могло быть лицом — пустая маска из пепла.
— Пришёл, — сказал он голосом, похожим на стук костей. — Чтобы поклониться?
— Чтобы пройти, — ответил я.
— Здесь не проходят. Здесь склоняются.
Я усмехнулся.
— Я уже пробовал. Колени не сгибаются, видишь? Не сработало.
Он не пошевелился, но каменные руки вокруг задвигались. Одни поднялись, другие повернулись в мою сторону. Их пальцы засветились слабым серым светом. Тьма оживала.
— Твоё пламя слишком шумное, — произнёс жрец. — Оно мешает покою. Угаси его — и я позволю тебе жить.
Я поднял ладонь. Огонь вспыхнул, мягко, почти лениво.
— А ты, выходит, бог?
Он замер. Потом раздался шепот со всех сторон:
— Бог. Бог. Бог.
— Нет, — сказал жрец. — Я служу пустоте.
— А я — себе.
Он взмахнул рукой, и каменные пальцы сорвались с мест, превращаясь в вихри теней. Они понеслись ко мне, стягивая пространство, как плотная сеть. Я отскочил, пламя вырвалось из рук, разрезая их дугой. Тьма зашипела, сплавляясь обратно.
Бой начался.
Он не двигался — стоял в центре зала, а всё остальное делали его создания. Каждая тень била по нервам: ледяное прикосновение, холодные вспышки в висках. Они не резали — высасывали внимание.
Я понял, что не могу позволить им задержаться. Любая секунда промедления — потеря сознания.
Я рванулся вперёд. Огонь вспыхнул багровым полукругом. Первые три тени сгорели мгновенно. Остальные начали обходить сбоку.
— Ты не понимаешь, — звучал голос жреца. — Всё, что горит, кончается. Всё, что светит, гаснет.
— А всё, что прячется, гниёт, — ответил я.
Я швырнул огонь в потолок. Пламя отразилось от камня и обрушилось вниз дождём искр. Тени закричали, не звуком, а сжатием пространства, будто само место попыталось захлопнуться.
Я использовал момент и бросился к алтарю.
Жрец всё ещё стоял. Я ударил прямым всплеском огня. Он принял удар на ладонь, и загорелся изнутри. Капюшон вспыхнул, но вместо крика боли он лишь рассмеялся.
— Ты думаешь, свет — сила? Свет — кнут. Им бьют.
— Тогда бей, — сказал я и шагнул ближе.
Он попытался схватить меня тенью, но я не отступил. Разрезал поток голыми руками — пламя пошло вдоль пальцев, сплавляя кожу с воздухом.
Боль вернула контроль. Каждый удар я вкладывал не силу — намерение. Не победить, а показать: я не склоняюсь.
Когда огонь коснулся его груди, он впервые отшатнулся. На миг в его глазницах появилось нечто человеческое — страх.
Я усмехнулся.
— Ты хотел убавить пламя? Держи.
Я отпустил всё, что держал. Пламя вырвалось наружу, хлынуло волной, сметая всё. Каменные руки рассыпались пылью, потолок озарился. Жрец закричал, но не из боли — от ярости.
— Ты отказываешься от богов!
— Я отказываюсь от рабства.
Он кинулся вперёд, но уже было поздно.
Огонь поднялся стеной, замкнув нас обоих.
В этом круге света не было места теням.
Когда всё стихло, от алтаря осталась лишь оплавленная глыба. На её поверхности отпечаталась человеческая ладонь — не моя, чужая, но знакомая. Я не стал трогать.
Зал замер. Руки на стенах опустились.
Некоторые — будто в поклоне.