Страница 157 из 160
Большинство людей в моей жизни вели себя так, как будто уход из армии был для меня естественным выбором. Когда я поступил на службу, друзья и родственники задавали мне вопросы типа: «В последний раз, когда мы разговаривали, ты учился в Дартмуте. Что случилось?» или «А морские пехотинцы получают зарплату?». Один знакомый почувствовал необходимость утешить моих родителей, заявив: «Вы, наверное, очень разочарованы». И сейчас эти же люди думали, что я исправляю свою прежнюю ошибку или, возможно, удовлетворил свою юношескую браваду. Они думали, что меня выдавили из армии практические трудности этой работы — длительные командировки, частые переезды, низкая зарплата и опасность. Но они ошибались. Для меня все эти невзгоды перевешивали неосязаемая честь и гордость быть офицером морской пехоты.
Некоторые из моих друзей в Корпусе понимали, что это решение было скорее личным. Они знали, что меня раздражала иерархия, в которой иногда больше ценились начищенные ботинки, чем тактические навыки лидеров. Они считали, что за четыре года мы сделали то, что предыдущее поколение морских пехотинцев делало лет за двадцать, — а может быть, и никогда. Продвижение по службе в качестве офицера означает больше бумажной работы и меньше времени, проводимого с солдатами. Они знали, что я вступил в морскую пехоту, чтобы держать в руках меч, а не карандаш. Друзья были правы, но настоящая причина была спрятана еще глубже.
Я ушел из Корпуса, потому что стал неохотным воином. Многие морские пехотинцы напоминали мне гладиаторов. У них было то загадочное качество, которое позволяет некоторым мужчинам надевать поножи и нагрудник и бросаться в кровавую бойню. Я уважал, восхищался и подражал им, но никогда не мог быть таким, как они. Я мог убивать, когда это было необходимо, и я так же, как и любой другой, был увлечен азартом боя — но я не мог сознательно принять решение снова и снова ставить себя в такое положение на протяжении всей своей профессиональной жизни. Великие командиры морской пехоты, как и все великие воины, способны убивать тех, кого они любят больше всего — своих людей. Это фундаментальный закон войны. Закон, который я обманул дважды, и уже не мог испытывать судьбу снова.
В батальоне для уходящих офицеров традиционно проводилась церемония проводов под названием «Приветствие и прощание». Мероприятие в мою честь майор Бенелли назначил на пятницу днем, когда он знал, что меня не будет в городе. Это было проявлением пренебрежения, но не таким, которое могло бы задеть, поскольку моя лояльность принадлежала не батальону, а взводу.
Разведывательные взводы пропитаны традициями, и одна из лучших — это «вечеринка с веслом». Моя прошла в доме Майка Уинна в пятницу вечером в августе. Там собрался весь взвод. Они посадили меня на стул в центре комнаты и собрались вокруг. Истоки этой церемонии уходят корнями в боевые корабли викингов. Согласно традиции, когда воин покидал команду, чтобы осесть и завести семью, его товарищи дарили ему весло как символ его вклада и своего коллективного ослабления после его ухода.
Самый молодой морской пехотинец, ланс-капрал Кристесон, взял весло первым. За его боевые заслуги мы с ганни Уинном представили его к повышению в звании с рядового первого класса до ланс-капрала, — одному из первых со времен войны во Вьетнаме. От него весло прошло по рукам всего взвода, переходя по старшинству, и каждый, принимая его, рассказывал историю — «Ниже, Кристесон; ты стреляешь слишком высоко»… Рывок на площадке приземления в Бриджпорте… Оперативная группа «Меч»… Аллея засад… Эспера и его вездесущая сигара… Трассеры в Эль-Муваффакии. Хорсхэд… Сидней… Рейды на лодках… «Стреляй!»… Весло перешло от сержанта Уинна, самого старшего по званию морского пехотинца во взводе, к сержанту Патрику, человеку, который его изготовил. Патрик повернул весло, впервые показывая его мне.
Он вырезал его из четырехфутового куска вишневого дерева. Рукоятка была обмотана зеленым, коричневым и черным паракордом, лопасть была украшена моими капитанскими «шпалами», крылышками парашютиста и наградными планками. На обратной стороне Руди изобразил эмблему 1-го разведывательного батальона и прикрепил фотографию взвода, сделанную в кувейтской пустыне накануне войны.
Я протянул руку, чтобы прикоснуться к нему, и почувствовал, как перевернулась еще одна страница истории. Когда моя ладонь сомкнулась вокруг паракорда, мое командование взводом закончилось. По их словам, я был повышен в звании с капитана до мистера. И с моей точки зрения, закончился самый значимый год в моей жизни.
Через несколько дней я поехал на службу в свой последний день. Было туманное, прохладное южнокалифорнийское утро. На парковке я увидел своего преемника, рыжеволосого капитана по имени Брент Морел. Накануне мы отправились вместе на обед и просидели два часа, пока я пытался описать взвод словами — хладнокровие Колберта, энтузиазм Руди, мастерство Джекса в обращении с Mk-19, южные афоризмы Патрика. Война в Ираке не закончилась, и я хотел, чтобы Морел узнал этих людей, когда он возьмет их с собой на вторую боевую службу.
— Доброе утро, Брент.
Он поднял глаза от водонепроницаемой сумки, которую запечатывал.
— Привет, Нейт. Мы собираемся на пляж поплавать.
— Все?
— Весь взвод. Не хочешь присоединиться?
Это было любезное предложение, но я не мог его принять.
— Теперь они твои, дружище. Удачи.
В кабинете я собрал все свое снаряжение, почистил каждую деталь и сунул их в рюкзак, чтобы отнести на склад. Я держал винтовку, думая об Эль-Гаррафе и погибших федаинах. Обхватив пистолетную рукоятку, я вернулся на мост в Эль-Муваффакии, где темноту прорезали трассирующие пули. На моих летных перчатках все еще оставались коричневые пятна крови, но я засунул их в рюкзак. Я попытался стряхнуть с него иракскую пыль, но быстро сдался. Этот рюкзак, скорее всего, все равно спишут — осколком разорвало его наружные карманы и оторвало все застежки.