Страница 67 из 105
Элин кивает. Закрывает глаза и крепко обхватывает запястье дочери. Алиса уже не сидит, а стоит, глядя на нее сверху вниз.
– Я была вынуждена, – шепчет Элин.
– Но как же так, мама! Ты же сама учила меня никогда не лгать.
– Верно. Но я сбежала оттуда и решила больше никогда туда не возвращаться.
– И тебя никто не искал? Даже твоя мама?
– Я сбежала к моему отцу в Стокгольм, так что она знала, где я. После этого я переехала в Париж, это не так далеко оттуда. Агент случайно встретил меня на стокгольмских улицах. Шведские девушки в то время пользовались популярностью в Париже. Я получила предложение там работать, а агентство позаботилось о крыше над головой для меня. Я много и упорно трудилась, глотая слезы и всеми силами пытаясь заглушить тоску по родине. А потом все было в точности так, как я тебе рассказывала.
– За исключением твоей смешной, эксцентричной матери.
– Верно, но эта женщина действительно существовала и была моим другом. Пожалуй, я бы даже хотела, чтобы она была моей мамой.
– Так я, значит, наполовину шведка. А не француженка, – бормочет Алиса.
– Верно, ты наполовину шведка. Я же абсолютная стопроцентная шведка. Но я ни разу не была на родине с тех пор, как покинула ее в шестнадцать лет.
– Прямо как мне сейчас.
– Тебе уже семнадцать. Забыла?
Алиса улыбается, но почти тут же ее лицо снова становится серьезным.
– Но почему ты никогда об этом не рассказывала? Что такого ужасного в том, чтобы быть шведкой?
– Ничего ужасного в этом нет. Просто это было так давно. Франция стала моей новой родиной, и, когда я встретила там твоего папу, у меня началась совершенно другая жизнь. Я так боялась потерять его.
– Но как же ты не понимаешь? Ты так долго скрывала правду от нас, самых близких тебе людей, что нам теперь совершенно невозможно любить тебя. Как и тебе – любить нас.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Ты превратилась в один большой знак вопроса. Для нас и для себя самой. Вопросительный знак – это всего лишь половинка сердца, ты когда-нибудь задумывалась об этом? Нельзя любить человека, если его сердце переполнено секретами. Просто не получится.
По щекам Элин бегут слезы. Она кивает и перелистывает страницы записной книжки.
– Мне следовало сразу же все рассказать.
– Верно. Так почему же ты этого не сделала? Почему так долго лгала?
– Мне было не так-то легко сказать правду, уж слишком много всего в ней было намешано. Мы были бедными, и, думаю, я стыдилась своей нищеты. Я боялась, что твой отец бросит меня, если узнает правду. Я так была в него влюблена, так хотела, чтобы он постоянно был рядом. Он был моей тихой гаванью. Моим убежищем.
– Так ты притворялась идеальной только ради него? Все эти годы, весь ваш брак? Но это же ненормально, мама, просто ненормально!
Сунув палец в рот, Элин слоняется по гостиной. Она грызет светло-розовый ноготь и через открытую дверь на террасу прислушивается к шуму дождя. Изливаясь с небес, потоки воды с такой силой хлещут по оставленной снаружи садовой мебели, что столы и стулья стоят окутанные дрожащим ореолом серых брызг. Где-то вдали грохочет нечто весьма смахивающее на гром, но в Нью-Йорке никогда нельзя быть до конца уверенным, какие звуки в нем природного происхождения, а какие – искусственного. Элин закрывает дверь, оставив непогоду бушевать снаружи.
– Громыхает, – бормочет она.
– Мм, должно быть ангелы снова затеяли свою игру, – отвечает Алиса.
Она сидит на диване. Записная книжка лежит у нее на коленях. Только что она листала ее, а теперь закрыла.
Алиса проводит ладонью по обложке:
– Честно говоря, я ничего не понимаю. Это всего лишь фотографии. Для меня они ничего не значат.
– Понимаю. Но для меня они значат очень многое.
Алиса снова принимается листать. Элин оставляет ее наедине с книжкой, а сама отправляется в гардеробную. Ей нужно одеться, причесаться, накраситься. Вернуть себя обратно. Она выбирает длинное серое платье, некогда купленное в Париже. Удобного покроя, оно плавно облегает ее стройное тело.
Париж… Это была настолько красивая история, что больше всего на свете ей хотелось продолжать и дальше упрямо цепляться за нее, что бы ни случилось. Мама, которая любила ее больше всех остальных. Которая не была идеальным человеком, зато оказалась гениальным творцом. Которая знала все, что должен знать любой начитанный человек, которая прочла всех классиков и которая ежедневно вела долгие дискуссии с художниками, писателями и философами, что заглядывали в ее книжный магазин или приходили к ней на ужин. Элин передала дочери очень много привезенных из Парижа книг, книг, которые она сохранила и которые даже сейчас заставляла ее читать. Книги не выдуманные, а самые настоящие.
А вот мамы действительно нет и никогда не было. Была хозяйка магазина, а Элин – лишь одна из ее многочисленных покупательниц, которая близко с ней сошлась.
Постепенно она начинает осознавать весь масштаб своей лжи и так крепко зажмуривается, что остатки туши с ресниц отпечатываются на щеках.
– Расскажешь мне еще?
Элин вздрагивает при звуках голоса дочери. Необходимость поведать ей неприятную правду повергает ее в трепет.
– Только не говори ничего Сэму, пожалуйста.
– Ты сама должна ему все рассказать.
– Расскажу. Обязательно. Но мне нужно еще придумать, как это сделать. Пойми же меня, пожалуйста.
– Если только ты все расскажешь мне.
Элин кивает и открывает записную книжку. Показывает на первое слово.
– Это на шведском?
Элин кивает. Алиса как может читает незнакомое слово:
–
Martall
. Что это?
– Дерево. Обычная сосна, но с изогнутым от ветра стволом.
– На острове дули сильные ветры?
Элин кивает и проводит рукой по волосам:
– Зимой и осенью постоянно, отчего волосы у нас все время стояли дыбом.
– Это поэтому ты так любишь зачесывать гладко во лосы?
Элин пожимает плечами:
– Не знаю. Никогда об этом не думала.
Алиса показывает на снимок машины – старый синий «вольво», весь ржавый. Нижний край кузова усеян коричневыми пятнами, словно кто-то нарочно оторвал кусочки лака. Одна дверца перекосилась. Если смотреть сбоку, машина здорово напоминает шляпу. Багажник почти такой же длины, что и капот. Горбатая крыша.
– Это у кого ж была такая?
– У всех. В моем детстве почти все ездили на «вольво». Только цвет и форма были разными.
– У твоей настоящей мамы был «вольво»?