Реквием

Рэйф говорил мне больше одного раза, что всегда может похитить Влада и Хенрика, отвезти их обратно в свой домик в России и позволить мне закончить работу самому.

Я был соблазнён.

Блядь, я был соблазнён.

Но впервые в жизни я не хочу продолжать оглядываться назад. Я хочу смотреть вперёд. Рэйф — безумный ублюдок, который убивает так же небрежно, как большинство людей пьют кофе. Это его жизнь. Не моя.

По крайней мере, не теперь.

Так что то, что они сели пожизненно, для меня достаточно. Правда в том, что всё ещё есть моменты, когда я чувствую, как тот старый голод шевелится под кожей. Иногда я ловлю себя на жажде насилия и ненавижу, как знакомо это чувствуется. Я не знаю, почему оно всё ещё здесь, и я знаю, насколько это пиздецово звучит. Доктор Мерсер, вероятно, устроил бы фурор, если бы я когда-нибудь признался в этом вслух.

Но некоторые вещи легче рассказывать Эмме.

Она знает те части меня, которые я скрываю от остального мира. Уродливые, повреждённые и тёмные части. Те части, с которыми я всё ещё пытаюсь примириться. Я показал ей каждую тень, которую ношу, и она никогда не вздрагивает.

Она просто берёт меня за руку и любит меня, несмотря ни на что.

Окна над раковиной приоткрыты достаточно, чтобы океанский воздух проникал в домик. Где-то снаружи чайки кричат над береговой линией, пока последние следы дневного света медленно тают в глубокой синеве на горизонте. Весна наконец вернулась на побережье Орегона, неся запах влажного кедра и соли через дом.

Я сижу скрестив ноги на полу перед диваном с гитарой на бедре, рассеянно перебирая струны, пока листы бумаги разбросаны вокруг меня. Некоторые скомканы. На других слова вычеркнуты так агрессивно, что ручка почти порвала бумагу. Приятно снова вкладывать эмоции во что-то хорошее.

Эмма идёт босиком в гостиную в одной из моих толстовок и мягких шортах для сна, её волосы всё ещё слегка влажные после душа. Мой взгляд инстинктивно поднимается к ней в ту секунду, когда она появляется. Теперь это происходит всегда. Будто часть моего мозга всё ещё не может до конца осознать, что мы снова вместе и что нет никакой угрозы, поджидающей снаружи.

Её глаза скользят по бумагам, разбросанным по полу, прежде чем остановиться на мне с милым любопытством. — Ты смотришь на одну и ту же страницу уже десять минут.

Я тихо фыркаю через нос. — Это бесит меня.

Это вызывает у неё маленький смех, когда она направляется к кухонной стойке. Я опускаю взгляд обратно на блокнот, лежащий на колене, пальцы рассеянно касаются струн, пока тёплый свет мягко разливается по домику. Это место теперь чувствуется иначе. Менее преследуемым, чем раньше, когда я был здесь.

Нова потягивается рядом, её лапа давит мне в бок достаточно сильно, чтобы я сдвинулся. Первую неделю после возвращения Нова спала между нами в кровати. Они так скучали друг по другу. И миссис Кент периодически заходит проведать нас.

Я делаю паузу и чешу Нову за пушистым ухом, её чёрная шерсть мягкая и чистая. Маленький вздох вырывается из меня от нормальности этого.

Некоторые ночи всё ещё плохие.

Бывают ночи, когда я просыпаюсь, задыхаясь от паники, с потом на коже, пока Москва поднимается по горлу вспышками крови, дыма и голоса Алексея, блядь. Ночи, когда Эмма должна держать моё лицо между рук, пока я пытаюсь вспомнить, где я.

И однажды, несколько недель назад, я проснулся, рыдая так сильно, что не мог дышать. Я до сих пор помню, как Эмма притянула меня к своей груди без колебаний, пальцы скользили по моим волосам, пока она тихо шептала что-то у моего виска, пока моё тело не перестало трястись.

«Ты дома. Ты в безопасности. Я держу тебя».

Никто никогда не любил меня так нежно. И я ненавижу признавать, что начал верить, что такой любви не существует. Но она напомнила мне, каково это — найти человека, с которым тебе суждено быть.

— О чём песня? — мягко спрашивает она с кухни.

Я оглядываюсь через плечо.

Она прислонилась к стойке, глядя на меня, пока пар поднимается от её любимой кружки с чаем рядом.

Я пожимаю плечами. — Ещё разбираюсь.

— Это ложь.

Улыбка трогает уголок моего рта на мгновение. Эмма слишком хорошо меня знает. Я снова смотрю на гитару, пальцы находят другой аккорд. — Я много говорил с группой.

Её выражение сразу смягчается. — Да?

— Финник думает, что нам стоит сделать что-то этим летом. — Я смотрю на океан за окнами. — Не гастроли или что-то в этом роде. Ничего масштабного. — Мой большой палец медленно скользит по одной из струн. — Может быть, одно мероприятие, чтобы посмотреть на реакцию людей.

Эмма молчит, позволяя мне продолжать в своём темпе.

— Эхос сказала, что присоединится к нам. — Я мягко выдыхаю. — В Портленде есть организация, которая помогает творческим людям оплачивать жильё во время учёбы. Музыка, актёрское мастерство, танцы, всё такое. — Я сглатываю раз. — Я подумал, что мы могли бы собрать для них деньги.

— У тебя бы отлично получилось, — тихо говорит она. — И… Эхос? Ты серьёзно? У неё голос настоящей сирены.

Я киваю, снова глядя на неё, и вижу, что она уже смотрит на меня.

Этот взгляд снова.

Тот, который говорит, что она всё ещё видит меня, любит меня, хочет меня. Даже после всего.

Эмма на мгновение исчезает в коридоре, прежде чем вернуться с тарелкой. Запах шоколада, масла и тёплого хлеба достигает меня.

Мои брови приподнимаются. — Это круассаны с шоколадом? — спрашиваю я, моё сердце сжимается. Я вдруг вспоминаю, как до Москвы она приготовила их для меня, когда я ещё боролся.

— Я почти сожгла первую партию.

— Ты всё равно лучше меня, — усмехаюсь я про себя, вспоминая, как наша забавная перепалка возвращается. Это занимает время, так как она тоже стала другим человеком через это. Но это происходит. И иногда это похоже на то время, когда мы впервые влюбились.

Она тихо фыркает, направляясь ко мне, прежде чем осторожно опуститься рядом на пол. Даже сейчас, месяцы спустя, она всё ещё бережёт свой бок, когда двигается слишком быстро.

Мой взгляд автоматически падает туда, и она замечает.

— Теперь болит только иногда, — мягко говорит она. Она ставит тарелку, прежде чем потянуться к моему лицу, кончики пальцев касаются щетины на моей челюсти.

Я прижимаюсь к её прикосновению, и её выражение тает. Затем она берёт один из листов с текстом, лежащих у моего колена.

Я напрягаюсь. — Не суди слишком строго, — бормочу я.

— Никогда.