Реквием

Глава 42

ЭММА ИСТОН

Когда мы выходим из душа, я едва могу держать себя в руках. Мы с Джудом почти не разговаривали после суда. После того, как я узнала больше о том, что с ним случилось. Мы просто молча мыли друг друга, стоя под горячими струями воды. Его глаза были пустыми всё это время… будто он потерялся.

Мне страшно.

Я не хочу терять его… но что, если потеряю? Что, если всё внутри него рухнет, и он не сможет пережить последствия? Как Адриана? Он вынес больше травм и боли, чем кто-либо, кого я знала.

Я сижу у края кровати в одной из его чёрных футболок и трусиках, колени подтянуты к груди, телевизор беззвучно мерцает через комнату. Какой-то ночной новостной канал всё ещё освещает суд под яркими красными баннерами и бегущими заголовками.

Я больше не могу на это смотреть.

Когда имя Адрианы во второй раз появилось на экране раньше, я выключила звук. Я всё ещё не могу перестать слышать это.

«Либо сейчас, пытаясь сбежать от Алексея… либо через много лет, пытаясь сбежать от собственного разума».

Мой желудок болезненно скручивает. Печаль внутри меня сегодня кажется бесконечной.

Дверь ванной тихо открывается позади, и я поднимаю взгляд. Джуд выходит секундой позже, его волосы влажные, серые спортивные штаны низко сидят на бёдрах, истощение вырезано так глубоко на его лице, что почти физически больно смотреть на него. Он выглядит уставшим до самой души. Его глаза встречаются с моими на мгновение, прежде чем снова отводятся. Это тоже больно. Всё теперь болит.

Он медленно пересекает комнату к балконной двери вместо кровати, тянется к сигаретам рядом с телефоном, прежде чем выскользнуть на холодный ночной воздух. Он бросил курить на время в Сисайде, но логично, что он снова начал в Москве. Я не утруждаю себя тем, чтобы сказать ему потушить. Ему нужно то, с чем он может справляться.

Я смотрю на него сквозь стекло. Он тяжело опирается на перила после того, как зажигает одну, голые плечи напряжены, дым исчезает в снежном воздухе вокруг. Сегодня в нём что-то другое. Запись Адрианы добралась до него и снова открыла каждую рану, которую он едва держал зашитой. Моя грудь болезненно сжимается, потому что слышать вслух то, что с ним случилось…

Это изменило что-то и во мне.

Не мою любовь к нему, но горе. Горе теперь кажется таким большим, чем когда-либо прежде. И тот факт, что женщина, которую я когда-то ненавидела, практически пожертвовала собой, чтобы спасти нас, заставляет меня чувствовать себя такой противоречивой. Майк, несомненно, умер бы, если бы мы не смогли вернуться в особняк и вызвать скорую.

Я ненавидела её за то, что она причиняла боль Джуду, и он однажды хотел убить её. Но глядя на него сейчас, я задаюсь вопросом, что он теперь чувствует к ней. Она действительно заботилась о нём в конце. Она даже вернула его, произнеся моё имя, когда он почти покончил с собой.

Я не осознаю, что плачу, пока Джуд не возвращается внутрь через несколько минут и не замечает. Он быстро пересекает комнату, беспокойство перевешивает истощение.

— Эм? — Его голос осторожен, будто он боится напугать меня в последнее время. Он был так осторожен со мной, избегая даже прикосновений.

Я вытираю под глазами, смущённая по какой-то причине, хотя он видел меня плачущей сотни раз. — Я в порядке.

Он знает, что я лгу. Он опускается на колени у кровати, опираясь предплечьями на матрас рядом со мной, и ищет моё лицо усталыми глазами, которые всё ещё выглядят преследуемыми. — Тебе больно, — тихо говорит он.

Дрожащий вздох срывается с меня. — Что, если бы ты никогда не ушёл все эти годы назад?

Его горло сжимается, когда его глаза изучают моё лицо. — Я не могу думать об этом. Это убьёт меня, блядь, Эм.

Я закусываю дрожащую губу. Я знаю, что он сломан, но я тоже сломана. — Я ненавидела слышать всё, что тебе сделали.

Боль мелькает на его лице, прежде чем он опускает взгляд к одеялу между нами. На секунду никто из нас не говорит. — Прости, — внезапно шепчет он.

Мои брови сходятся. — За что ты извиняешься передо мной?

Он издаёт пустой смех, который совсем не похож на него. — Выбирай.

— Джуд.

Его челюсть сжимается. — Ты слышала всё сегодня, — мягко говорит он, отказываясь смотреть на меня. — Что они со мной сделали. Кем я стал из-за этого. — Его горло сжимается. — И, возможно, сейчас ты всё ещё думаешь, что мы сможем пережить это, но со временем…

Пауза заставляет моё сердце биться о рёбра. — Со временем что? — шепчу я.

Его глаза поднимаются ко мне, и страх внутри них настолько дикий, что физически больно видеть. — Ты поймёшь, что мы больше не те люди.

Слова бьют как удар. — Нет.

— Я серьёзно, Эмма. — Его голос срывается. — После Москвы… после Алексея… после всего, что случилось… — Он дрожаще проводит рукой по влажным волосам. — Я даже не знаю, кто я, блядь, половину времени. А твой свет погас. — Он замолкает, прижимая большой палец к груди. — Это я сделал. Я не могу простить себе это.

Слёзы жгут мои глаза.

Он снова тихо смеётся, но теперь под этим что-то ужасное. — И после того, как я услышал всё это в суде сегодня? — Он тяжело сглатываю. — Если тебе нужно от меня пространство после этого… я дам его тебе.

У меня падает желудок. — Что?

— Я серьёзно. — Его голос становится тише. — Если видеть меня причиняет тебе боль сейчас, или если слышать о Хенрике или о другом дерьме изменило что-то для тебя… — Он дрожаще выдыхает через нос. — Я буду ждать тебя. Годы, если нужно.

О боже.

Разрушение в его голосе проходит прямо сквозь меня. — Джуд—

Он встаёт, засовывая руки в волосы. — Ничто не было таким с тех пор, как я почти потерял тебя. Я — я люблю тебя.

Всё это разбивает мою душу. Потому что он имеет это в виду. Он искренне верит, что любить меня означает готовиться к тому, что я не смогу любить его в ответ после этого.

— Всё иначе между нами, — выдыхает он, почти задыхаясь.

Я скрещиваю руки, чувствуя тошноту. — Ты не думаешь, что… что у нас получится теперь?

Он молчит несколько ударов, и мне приходится опереться рукой на матрас, чтобы удержаться. С усилием я встаю на дрожащие ноги и делаю шаг к нему.