Реквием

У меня скручивает живот, и Эмма, должно быть, сразу замечает изменение во мне. Её рука мягко ложится на мою руку под рукавом пальто, заземляя меня до того, как я снова ухожу слишком глубоко в свои мысли.

Через комнату Леви стоит у окон, тихо разговаривая с другим адвокатом, перелистывая юридические документы. Наблюдать за его работой — как смотреть, как кто-то медленно разбирает бомбу руками нейрохирурга. Он невероятен.

Хизер заходит несколько минут спустя, неся кофе вместе с Майком, который всё ещё двигается осторожно.

— Ты снова выглядишь убийственно, — небрежно говорит мне Майк, опускаясь в кресло рядом со мной.

— Я в здании суда.

— Справедливо.

Хизер протягивает Эмме напиток, прежде чем осторожно сесть рядом с ним. — Ты не ел.

— Я завтракал.

— Ты съел три куска тоста.

— Этого достаточно.

— Нет, недостаточно.

Эмма закатывает глаза, и я не могу сдержать усмешку от того, как мило это выглядит.

Затем Леви возвращается, атмосфера меняется, когда он смотрит на меня. — Они пытаются оспорить концепцию принуждения, — говорит он.

Майк откидывается назад с тихим ругательством.

Леви спокойно продолжает. — Это означает, что текущая стратегия обвинения сильно зависит от управления восприятием.

Я уже знаю, что это значит. Они хотят, чтобы я выглядел опасным, как человек, который добровольно убивал этих людей.

Взгляд Леви останавливается прямо на мне. — Публичная версия тебя сейчас разделена между жертвой и соучастником.

Господи. Вот в чём настоящий ужас всего этого, да? Не в том, во что Нолан и Алексей превратили меня. А в том, что ублюдок убедил мир, что я выбрал им стать.

— Сегодня, — ровно говорит он, — мы начинаем разрушать версию тебя, в которую их научили верить. Ты готов?

Я тяжело сглатываю, сжимая руку Эммы. — Да.

Номер отеля слишком тих после суда. Это не совсем мирная тишина. Нас допрашивали и анализировали весь день грёбаные мудаки, которые понятия не имеют, что такое настоящие страдания.

Окна от пола до потолка выходят на Манхэттен, сияющий золотом и белым под зимним небом, фары машин мелькают на улицах далеко внизу, а снег лениво кружится между зданиями. Где-то вдалеке сирены слабо эхом отдаются по городу. Несмотря на безумную суету здесь… я люблю это.

Эмма сидит у края кровати, одно из отельных одеял свободно обёрнуто вокруг её плеч, телефон светится в её руках, пока телевизор тихо играет на заднем плане.

Я стою у маленького столика у балконных дверей, пролистывая сообщения, на которые всё ещё не знаю, как ответить.

Мама: Мы любим тебя. Пожалуйста, помни это.

Папа: Что бы ни случилось, мы здесь.

Фото от Ванессы следует ниже. Моя младшая сестра сидит на заднем крыльце с мамой, скрестив ноги, в одной из моих старых толстовок Dissonance, держит самодельный плакат с надписью:

«Ты мудак, но ты мой мудак. Возвращайся домой».

Несмотря на всё, смех вырывается из меня.

Эмма поднимает взгляд. — Твоя семья?

Я киваю раз. — Ага.

— Как они?

Я смотрю на экран ещё секунду, прежде чем заблокировать телефон. — Пытаются не паниковать, думаю.

Она слабо улыбается, прежде чем снова перевести внимание на свои сообщения. — Мои родители всё спрашивают, ем ли я.

— Представляю, я навсегда травмировал твою маму, когда ты отправила ей фото тех подгоревших блинов, — шепчу я с усмешкой. — Она сказала, что я никогда не буду главным поваром в доме.

— М-м. — Её большой палец рассеянно прокручивает. — Моя мама угрожала прилететь сюда, если я не отвечу в течение часа.

— Она бы прекрасно вписалась в компанию Хизер.

Это наконец вызывает у неё маленький смех, даже если он слишком быстро затихает.

Я смотрю на неё ещё секунду, прежде чем выйти на балкон.

Холодный воздух ударяет в лицо, достаточно резко, чтобы обжечь лёгкие, пока Манхэттен простирается бесконечно внизу. Город чувствуется живым так, как я больше не могу с ним соотноситься. Люди всё ещё двигаются там внизу. Смеются. Ходят на ужины. Влюбляются, как в тех ромкомах, которые я любил смотреть раньше.

Я зажигаю сигарету слегка дрожащими пальцами. Первая затяжка обжигает.

Внутри Эмма переодевается в одну из моих толстовок и мягкие шорты для сна. Телевизор мерцает на тёмных стенах отеля, заполняя тишину достаточно, чтобы никому из нас не приходилось говорить.

Затем внезапно канал меняется.

Я смотрю сквозь стекло как раз вовремя, чтобы увидеть вспышку своего лица на экране, прежде чем оно исчезает. Пресс-репортаж.

Эмма смотрит на пульт после этого, плечи напряжены под огромной толстовкой. Что-то в этом болезненно скручивается в моей груди. Потому что она не должна вздрагивать каждый раз, когда видит меня в связке со словами «расследование», «убийство» и «торговля людьми».

Я гашу сигарету сильнее, чем нужно. Когда я возвращаюсь внутрь, она сидит, скрестив ноги, у изголовья, глядя в телефон. Я тихо прохожу в ванную, чтобы переодеться, медленно снимая одежду, пока истощение тянет через каждую клетку моего тела. Синяки на моих рёбрах теперь бледнеют, к счастью. Надежда вспыхивает во мне на мгновение, когда я думаю о том, что моё тело больше никогда не должно подвергаться такому уровню насилия.

К тому времени, как я натягиваю спортивные штаны и выхожу обратно в комнату, Эмма плачет. Она смотрит в телефон, слёзы скользят по её щекам, её рот слабо дрожит, будто она пытается не издавать звука.

Паника хватает меня мгновенно. — Эм?

Она быстро качает головой, прежде чем протянуть мне телефон, и моё сердце сжимается.

Нова.

Миссис Кент, должно быть, недавно отправила фото. Чёрная собака драматично развалилась на траве, язык свисает изо рта, а её яркие карие глаза практически светятся от счастья. Её шерсть блестит на солнце.

— О, — разбито шепчет Эмма. — Я скучаю по ней.

Я осторожно забираюсь в кровать рядом с ней, натягивая одеяло на нас обоих, прежде чем мягко взять телефон из её дрожащих рук. Я кладу его на тумбочку и осторожно притягиваю её к себе.

Эмма сворачивается в моей груди, как только устраивается, её лицо утыкается в мою шею, пока слёзы продолжают вырываться. Я целую её в макушку, пальцы мягко гладят её волосы.

— Прости, — дрожаще шепчет она.

— За то, что скучаешь по своей собаке?