Реквием

Глава 40

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Две недели спустя

Я искренне не думал, что когда-нибудь вернусь в Штаты. Нью-Йорк не погребён под жестокими метелями, дымом, кровью или горящими особняками. Но как только внедорожник въезжает в Нижний Манхэттен под серым зимним небом, меня всё равно тошнит.

Я прибываю в место, которое уже знает моё имя. Которое видело меня избитым, злым, пьяным и, блядь, обдолбанным. Я бы солгал, если бы сказал, что моё сердце не колотится, а ладони не потеют. Как я вообще смогу посещать любой большой город, который когда-то знал моего призрака? Как я буду функционировать где-либо, когда всё, о чём я смогу думать, — это то, как годами мне было плевать, живу я или умру?

Как я буду жить после этого?

Чёрт, я пытался покончить с собой в Нью-Йорке по крайней мере дважды, насколько я помню.

Эмма сидит рядом на заднем сиденье, тихая под тёмным шерстяным пальто, накинутым на плечи. Её рёбра всё ещё заживают, и каждая кочка на дороге заставляет напряжение мелькать на её лице, как бы осторожно водитель ни двигался в пробке. Теперь она скрывает это лучше. Лучше, чем в первые дни после пробуждения.

Но я замечаю всё в ней теперь, потому что не могу перестать смотреть на неё. Я не извращенец, но я не могу не вглядываться в лицо, которое когда-то был обусловлен бояться и ненавидеть. Иногда я боюсь, что проснусь и снова почувствую этот ад. Так что, возможно, я одержим её лицом, потому что никогда не хочу снова забыть её.

С тех пор как она очнулась в Москве, она стала немного другой. В ней меньше… солнечного света. Я ненавижу себя за то, что лишил её этого света, который так люблю. Но я тоже стал другим. Хотя я стараюсь изо всех сил, чтобы с ней всё было в порядке.

Моя рука лежит поверх её, большой палец легко гладит её костяшки, пока город размытое изображение за тонированными стеклами. Её пальцы слабо сжимаются в ответ на мои. Это крошечное движение достаточно, чтобы я продолжал дышать. Она успокаивает меня, потому что знает, что я сейчас тревожный комок.

Напротив нас работает Леви. Его телефон светится в одной руке, пока другая методично перелистывает стопку распечатанных документов, прижатых к колену. Каждые несколько минут на его экране загорается ещё одно сообщение, и он отвечает без колебаний, спокойный и собранный в своём угольном пальто. Ничто не выводит этого человека из себя. Даже тот факт, что убийца сидит напротив него. Но, полагаю, он привык к такому.

— Мы войдём через частный вход, — говорит Леви, не поднимая глаз. — Никаких заявлений и реакций. Не вступайте в контакт с прессой, если они каким-то образом прорвут периметр. Поняли?

Рэйф тихо фыркает с сидений позади. — Ты говоришь это так, будто Грейвз здесь не выглядит так, что один плохой вопрос отделяет его от того, чтобы откусить кому-то лицо.

— Рэйф, — устало бормочет Адела рядом.

— Что? Я пытаюсь поднять настроение.

— Ты физически неспособен читать комнату.

— Я читаю её прекрасно, — легко отвечает он. — Я просто предпочитаю быть мудаком.

Плечи Эммы слабо трясутся от смеха рядом, и звук заставляет уголок моих губ дёрнуться.

Я мельком оглядываюсь. Рэйф выглядит намного лучше, чем в Москве, хотя повязка всё ещё исчезает под воротником его чёрной рубашки у плеча и шеи. Адела сидит, прижавшись к его боку, одна нога поджата под неё на сиденье. Её синяки теперь побледнели до жёлтого.

Хизер, Майк, Ками и Финник следуют во внедорожнике позади. Майку разрешили путешествовать только четыре дня назад. Хизер чуть не подралась с врачами из-за этого, несмотря на то что она спала, свернувшись у его больничной койки каждую ночь.

Воспоминание почти вызывает у меня полноценную улыбку на этот раз. Затем впереди появляется здание суда, и каждая мысль в моей голове затихает. Большие баррикады выстроены вдоль тротуаров, несмотря на ранний час. Телевизионные фургоны стоят через улицу, как хищники, ожидающие под зимними облаками, спутниковые тарелки направлены на ступени суда, а укутанные репортёры толпятся за пределами ограждённого периметра. Даже отсюда я чувствую давление общественного внимания. Я никогда особо не заботился о нём, должен сказать. Но особенно теперь, когда все, вероятно, ненавидят меня.

Леви наконец опускает бумаги с колен. — Они знают, что вы прибыли в Нью-Йорк вчера, — ровно говорит он. — Но они не знают, где вы остановились, и я бы хотел, чтобы так и осталось.

Эмма слегка двигается рядом. — Насколько всё плохо в интернете?

Выражение Леви почти не меняется. — Разделено.

Моя челюсть сжимается, когда внедорожник замедляется под въездным пандусом. Разделено значит, что некоторые люди думают, что я выжил. А другие, вероятно, считают, что я заслуживаю смерти. Я смотрю сквозь лобовое стекло, когда ворота безопасности начинают открываться перед нами.

— Ты на суде не из-за того, что тебя насиловали, — внезапно говорит Леви, его голос тише теперь. — Ты на суде не из-за того, что пережил плен, — продолжает он. — Ты на суде не из-за того, что с тобой делали психологически годами, принуждения и пытки.

Моё горло сжимается.

— Однако, — осторожно говорит Леви, его голубые глаза остры, — тебя абсолютно судят за это. И мне жаль, через что ты прошёл, парень. Правда.

Внедорожник полностью заезжает под землю, подальше от камер, шума и общественных спекуляций. Бетонные стены сменяют огни города, и ворота закрываются за нами. На мгновение никто не двигается. Затем рука Эммы крепче сжимается в моей. Я смотрю на неё и вижу, что она уже смотрит на меня.

— Мы в порядке, — мягко шепчет она.

Слова вызывают у меня тошноту.

Леви открывает свою дверь первым. — Идём, — говорит он. И вот так выживание заканчивается, и последствия начинаются.

В приватной комнате ожидания за пределами зала суда пахнет горелым кофе. Я сижу у дальней стены рядом с Эммой, локти на коленях, истощение проходит через моё тело. Мои синяки почти исчезли, но костяшки всё ещё расходятся, когда я слишком сильно сгибаю руки.

Телевизор, установленный беззвучно в углу, показывает новостные кадры, пока субтитры ползут под говорящими головами.

МЕЖДУНАРОДНЫЕ СВЯЗИ С ТОРГОВЛЕЙ ЛЮДЬМИ РАСКРЫТЫ.

СОЛИСТ DISSONANCE ДЖУД ГРЕЙВЗ ПОД СЛЕДСТВИЕМ.

СВЯЗИ С РУССКОЙ ОРГАНИЗОВАННОЙ ПРЕСТУПНОСТЬЮ.

Одно изображение появляется на экране на мгновение, затем снова меняется слишком быстро, чтобы я успел его полностью осознать. Но я уже знаю, какое изображение они используют чаще всего.

Белая маска, забрызганная кровью.