Страница 78 из 333
Тонкие, как ниточки, брови. Глаза… Красивые. Очень. Чёрные, бездонные. Губы… Тоже красивые. Полные, мягкие. Приятно, наверное, целоваться.
Над головой незнакомки почему‑то сиял нимб. Или так падает свет из узкого окна?
В голове медленно, лениво прополза дурацкая мысль: «Ангел?».
Мне вдруг стало смешно. По‑моему, я даже издал какой‑то звук, похожий на хихиканье.
Китайский ангел, мать вашу…
Других, что ли, в штате небесной канцелярии не нашлось? Или у них по территориальному признаку распределяют? Погиб в Маньчжурии – получай серафима с раскосыми глазами и запахом камфоры.
– Хэ яо… – прошептала двушка, а потом осторожно влила мне в рот какую‑то горькую дрянь.
Я попытался дернуться. Хотел выплюнуть пойло. Это был протест. Не собираюсь хлебать подозрительную хрень. Даже из рук китайского ангела. К тому же вкус у этой хрени – отвратительный.
Но тело было чужим. Ватным. Его словно прибили к жесткой кушетке невидимыми гвоздями, как коллекционную бабочку.
– Где… наши? – хрип вырвался из груди вместе с резкой, ослепляющей вспышкой боли.
– Тихо, господин, – Слева раздался мужской голос, пониже и погуще. – Лежи. Доктор Петрович тебя зашивал, как рваный парус. Старый Шэнь теперь выхаживает.
– Ой, да идите вы все на хрен… – отчётливо произнес я.
Потом плюнул на свои дебильные видения, закрыл глаза и провалился в спасительное «ничто».
Сколько еще прошло времени – понятия не имею. В состоянии беспамятства вообще теряешь ориентиры. Реальность начала возвращаться рывками.
Резкий вздох. Вспышка боли в левом боку. И голос «ангела», который продолжал что‑то напевать на своем языке. Эта мелодия убаюкивала меня. Как хорошее, дорогое снотворное.
Боль в груди начала тупеть, превратилась из острого ножа в тяжелый, холодный серый камень.
– Слышь, серафим… – прошептал я, чувствуя, как сознание снова уплывает. – Сообщи там своим… в главном офисе… Пусть Очкарика пока в ад не принимают. Я его… лично… упакую и доставлю. Сечёшь?
Сознание мигнуло и погасло. Меня опять вырубило на непонятное количество времени.
Третий раз приходил в себя уже медленно. Это было похоже на попытку вылезти из чана с мазутом – тяжело, липко, противно. Боль в груди никуда не делась, она просто затаилась, пульсируя в ритме сердца.
Я слышал голоса. Тимофей говорил с двумя мужчинами. Очень тихо, по‑заговорщицки. Ему отвечали.
Один голос – чистый, русский, принадлежал Сергею Петровичу. Тому интеллигентному доктору, который оказался в должниках у Горелова. Второй – имел характерный, рубленый акцент, который не спутаешь ни с чем. Китаец.
Меня аккуратно ворочали. Тело отзывалось на каждое движение тупой болью. Чем‑то мазали – вонючим, холодным. Бинтовали сноровисто и туго. Поили. Иногда это была простая вода, иногда – наваристый бульон. Но чаще – невыносимо горькие травяные отвары. Я глотал их через силу только потому, что не имел возможности оттолкнуть чашку.
Картинки перед глазами менялись, как в калейдоскопе. Мое настоящее прошлое, детство и юность Арсеньева, заснеженный Харбин, кровь на полу типографии… Всё смешалось.
Иногда я снова слышал девичий голос. Голос ангела. Она напевала свои странные песни и о чем‑то говорила со мной. Тоже на китайском.
Ну, в принципе, все ок. Китайский ангел не может болтать, к примеру, на французском. Или… может? Ангел же.
В очередное пробуждение картинка наконец обрела четкость. В комнате было светло. Солнце пробивалось сквозь мутные квадратики оконного стекла, высвечивая пылинки, лениво танцующие в густом воздухе.
Я прислушался к ощущениям. Лежу не на койке, не на топчане. Под спиной – сухое, обволакивающее тепло.
Кан… Это слово вдруг всплыло в голове само собой. Тут же пришло понимание – «каном» называют широкую кирпичную лежанку, застеленную тонкими циновками. В Маньчжурии это одновременно и кровать, и печь. Подогрев идет прямо от дымохода.
Охренеть можно. Откуда вообще это знаю⁈ Может, слышал в беспамятстве? Князь вряд ли был знаком с подобной конструкцией. А уж я сам – подавно.
Медленно втянул носом воздух. Странный аромат. Смешались резкие ноты камфоры, горьковатый дух жженой полыни и сладковатый аромат сушеных кореньев.
– Жар спал, – раздался вдруг голос Сергея Петровича. – За три дня! Это чудо какое‑то. Мастер Шэнь, вы просто волшебник. Удивительно, что после ранения и штопки на скорую руку, у князя не начался сепсис. Ваша мазь творит невозможное. Рана выглядит так, будто прошла неделя, не меньше. Она затягивается прямо на глазах!
– Благодарите Манью, друг мой, – ответил китаец. – Это всё её заслуга. И её снадобья. Три дня моя внучка не отходила от вашего князя.
Я медленно, стараясь не тревожить бок, скосил глаза в сторону.
Слева возвышалась «стена тысячи ящичков» – огромный аптечный шкаф байцзыгуй. Темное дерево, засаленные медные ручки и бесконечные колонны иероглифов.
В следующую секунду до меня дошло. Я только что мысленно дал определение еще одному явлению китайской жизни. Нет, сто процентов это не чудеса и не волшебство. Наверное, пока валялся без чувств, в моём присутствии кто‑то говорил все эти дурацкие слова.
Осторожно повернул голову в другую сторону. Возле низкого столика, стоявшего прямо на кане, сидели двое.
Первый – китаец. Похоже, тот самый Мастер Шэнь. Он выглядел как ожившая мумия. Глубокие морщины, редкая седая бородка. Шэнь методично стучал пестиком в каменной ступке, растирая какой‑то порошок. Рядом, поджав ноги по‑турецки, устроился доктор.
– У вас талантливая внучка, мастер, – продолжил Сергей Петрович. – Почему вы упрямитесь? Позвольте обучить её европейской хирургии. Она ассистировала великолепно – ни разу не вздрогнула. У девочки рука хирурга и железные нервы.
– Не женское это дело, – отрезал китаец, ритмичный стук пестика на мгновение оборвался. – Одно то, что я позволил ей ухаживать за чужим мужчиной, – уже пятно на нашей семье. По конфуцианским канонам женщина не должна касаться постороннего, даже чтобы спасти ему жизнь. Тем более – «фан‑гуя», иностранца.
Шэнь тяжело посмотрел на доктора.