Страница 62 из 333
Соломон Маркович тихо хмыкнул. Задумался. По всему выходило, даже если меня сожрёт какой-нибудь местный синдикат, Блаун все равно останется в выигрыше. И это реально так.
Я не имел возможности оценить полную стоимость диадемы. Видел ее мельком, когда Арина отдала драгоценности Тимофею, а тот спрятал их туда, где лежит сабля. Но даже беглого взгляда мне хватило, чтобы понять, вещица стоит очень сильно до хрена.
— Хорошо, — наконец, изрек Соломон, — Едем к вашей диадеме. Если все так, как вы говорите, будут вам и деньги, и адрес, и имя надежного человека.
Мы вышли из ресторана в роскошный холл. Швейцар услужливо подал мне тяжелую шубу, Тимофей накинул свою шинель, Соломон облачился в добротное каракулевое пальто.
До товарной станции на Восьмой ветке мы добрались на извозчике. Достаточно быстро. Этот вид транспорта сегодня подходил больше, чем рикши.
В тупике было непривычно тихо. Люди сидели по вагонам, грелись. Только несколько мужчин патрулировали периметр.
Петр Селиванов, завидев меня в компании незнакомого господина и Тимохи, тут же отчитался, что на вверенной ему территории все тихо. Народ накормлен и даже спокоен. Кроме няньки Арины и Анастасии Прокиной. Хотя те сегодня ведут себя более адекватно. Истерики, рыдания и слезы закончились.
Пока я слушал отчет Петра, Соломон с интересом изучал нашу «базу». Судя по выражению лица, еврей оценил ее достаточно высоко.
Мы с Тимофеем поднялись в первый вагон. Блаун двигался следом. Всех, кто был в штабе, пришлось попросить выйти. Не могу сказать, что это обрадовало баронессу Корф. Она даже попыталась что-то пискнуть об обеденном отдыхе. Но тут же получила тихий совет от мужа — проследовать на улицу и подышать свежим воздухом. Остальные выбрались на улицу без пререканий.
Едва вагон опустел, я кивнул Тимофею. Вахмистр молча подошел к своему углу, запустил руку глубоко под наваленную солому и старое тряпье. Вытащил оттуда плотный, засаленный холщовый сверток, перевязанный суровой ниткой. Тот самый, который еще утром покоился на груди у Арины.
Тимоха протянул его мне. Я передал Соломону.
— Смотрите. Только здесь темно. Идемте к печке.
Ростовщик взял сверток так бережно, словно внутри лежало что-то очень хрупкое. Осторожно развернул. Два перстня и брошь, которые маменька Никиты отдала няньке вместе с главной ценностью, его не впечатлили. А вот диадема…
На нее старый лис уставился, так, будто вся его предыдущая жизнь была только ради этого момента.
Справедливости ради скажу, мы с Тимохой пялились на драгоценную вещицу с таким же восторгом. Перед нами на старой тряпке лежало настоящее произведение искусства.
Тяжелая платиновая основа, выкованная в виде сплетающихся виноградных лоз. И в каждую лозу, в каждый лист всажен изумруд.
Камни были крупными, безупречной огранки. В центре композиции искрился самый большой камешек. Хм… Не камешек. Камнище!
Свет от огня буржуйки преломлялся в гранях, разбрасывая по закопченным стенам вагона десятки зеленоватых искр. Фееричное, ни с чем не сравнимо зрелище. Неимоверная красота.
В теплушке повисла мертвая тишина. Соломон не издавал ни звука. Он покрутил диадему. Поднёс ее ближе к глазам. Прищурился, изучая качество заделки камней и клеймо мастера на внутренней стороне.
Его дыхание стало вдруг частым и прерывистым.
Мы с Тимохой наблюдали за ростовщиком. Я знал, как блестят настоящие изумруды, но прежде, никогда не видел столь огромных и прекрасных камней. Даже на меня диадема произвела неизгладимое впечатление.
Прошло минут пять. Соломон вертел вещицу по всякому. Рассматривал ее, нюхал, только что не лизнул. Наконец, он медленно положил диадему обратно в тряпочку. Завернул. Поднял взгляд.
— Павел Александрович… — голос ростовщика дрожал от восторга. — Это… Это Карл Фаберже. Личное клеймо мастера Михаила Перхина. Работа начала века. Камни чистейшей воды. Центральный изумруд… боже мой, он просто великолепен.
Блаун сунул свободную руку в карман, вытащил платок, вытер лоб. И дело было вовсе не в том жаре который шёл от печи.
— Я старый человек, князь. Мне приходилось видеть много дорогих вещей. Но такое… Вы были правы, эта диадема должна находится к руках настоящего ценителя.
Соломон аккуратно свернул тряпочку, спрятав драгоценное украшение. Протянул его мне.
— Зачем вы показали бедному Соломону это чудо? Теперь я не смогу спокойно спать.
— Спать вы будете отлично, Соломон Маркович, потому что эта вещь будет лежать в вашем самом надежном сейфе, — спокойно ответил я, перевязывая сверток. — Какова оценка?
— Оценка? — Ростовщик усмехнулся. — Ее невозможно оценить в Харбине. Здесь нет покупателей такого уровня. Если везти в Париж или Нью-Йорк… хм…на аукционе за нее дадут… двести, может быть, триста тысяч американских долларов. Безумные деньги.
Я мысленно присвистнул. Да уж, матушка Никиты упаковала сыночка по высшему разряду. С таким капиталом можно не просто выжить, можно купить себе маленький остров.
— Мне не нужны триста тысяч долларов в Париже. Мне нужны японские иены здесь и сейчас, — я посмотрел еврею в глаза. — Сто тысяч иен. Семьдесят пойдут на оплату долга Хлынова и его премиальные. Тридцать — на закупку оружия, провианта и оперативные расходы моей общины. Срок займа — год. Процент установите сами, в рамках разумного. Залоговый билет оформляем у Зильбермана вместе с купчей на лесопилку. Согласны?
Соломон задумался. В его голове бешено крутились шестеренки. Он понимал, что берет в залог вещь, стоимость которой перекрывает сумму займа в десятки раз. Если я не верну долг или погибну — он станет сказочно богат. Если верну — получит свои проценты. Беспроигрышная лотерея.
— Согласен, князь, — твердо сказал Блаун. — Под двенадцать процентов. Это по-божески, учитывая риски. Едемте в мою контору. Я выдам вам наличность, положу это… чудо в депозитарий, и отправимся к нотариусу.
Обратная дорога заняла у нас меньше времени. Наверное, потому, что Соломону не терпелось быстрее спрятать диадему в свое личное хранилище, а мне — получить нужную сумму. Буквально через час мы уже вошли в контору нотариуса.
Господин Зильберман, тучный, лысеющий человек с вечно потными руками, действительно оказался неплохим специалистом.
Когда мы с Соломоном прибыли, купец Хлынов уже мерил шагами тесную приемную, изводя себя ожиданием. Увидев нас, он едва не бросился мне на шею.