Страница 38 из 333
— Во-первых, мы имеем хунхузов, — начал загибать пальцы Соломон. — И шоб вы себе не думали, князь, это не простые крестьяне с вилами, а настоящие армейские структуры, картели! У них строжайшая иерархия. Главари «да-го» имеют свою разведку и уши везде, вплоть до полиции. Они делают разбой, грабят поезда. Но их самый сладкий гешефт нынче — это люди. Воруют богатых коммерсантов и их детей за такие выкупы, шо можно сойти с ума. Действуют в сговоре с русской прислугой или наводчиками. А если им не платят, они присылают скорбящим родственникам отрезанные уши. Вы хотите видеть чьи-то уши? У меня вот совершенно нет такого желания. Я свои-то не сильно люблю рассматривать. Даже когда они на месте. С хунхузами невозможно договориться, они понимают только язык пулеметов.
— Любопытно…– Я откинулся на спинку кресла, анализируя информацию, которую выдает ростовщик.
— Любопытно⁈ Вы называете это «любопытно»⁈ — Соломон развел руками, словно недоумевая с моей беспечности, — Ну хорошо. Тогда давайте дальше. Китайские Триады, тайные общества. Если хунхузы делают все нахрапом, эти любят тишину. Они связаны с шанхайской «Зеленой бандой». Триады сидят в районе Фуцзядянь. Под ними все опиумокурильни, притоны, игорные дома. Они имеют прибыль с каждого китайского рикши, с каждого чернорабочего. И шо самое скверное, срослись с окружением маньчжурских генералов — не оторвешь. Режут глотки без лишнего шума.
Я задумчиво кивнул. Этнические группировки. Знаем и такое.
— Хорошо, Соломон Маркович. Но речь идет о местных. А наши соотечественники что же, в стороне?
— Ой, я вас умоляю, только не за наших… — Соломон всплеснул руками и горько вздохнул. — Наши — это такой цимес, шо хочется плакать. В Харбин хлынул весь «цвет» из рухнувшей Империи. Сбежали от ЧК. Одесские налетчики, ростовские воры, владивостокская шпана. Но появилось и кое-что похуже. Бывшие офицеры, казаки Колчака и Семенова. Эти нехорошие люди с огромным боевым опытом нынче потеряли не только родину, но и честь.
Блаун наклонился чуть ближе ко мне:
— Они имеют свою прибыль почти со всей русской коммерции — от кабаре «Модерн» до универмагов Чурина. Печатают фальшивые иены. Гонят контрабандой спирт, кокаин и морфий. Но самое омерзительное — торгуют людьми! Вы себе в страшном сне не представите, сколько русских беженок, интеллигентных девочек и вдов силком или обманом продали в японские и китайские бордели. Человеческая жизнь для этих бывших господ офицеров теперь не стоит и ломаного гроша.
— А четвертые?
— И шо вы думаете за четвертых? Японцы, — Соломон произнес это слово так, словно оно обжигало язык. — Агенты тайных синдикатов. Самые известные — «Кокурюкай», «Общество Черного дракона». Это Якудза и военная разведка в одном флаконе. Они тихо подминают под себя все оружие. Убирают неугодных генералов. Пауки. Вы их не увидите, пока не почувствуете паутину, которая уже трижды обернулась вокруг вашей шеи.
Соломон Маркович выдохнул, откинулся на спинку дивана, тяжело посмотрел на меня.
— Вы таки понимаете мою мысль, князь? Любой ваш шаг по закупке угля или провианта на такую ораву людей, любое свечение золотом — это как крикнуть на Привозе: «У меня есть деньги!» Вы для всех этих господ — жирный, вкусный кусок мяса, который только что спустился с подножки поезда.
— Еще как понимаю, — я кивнул, сунул руку в карман, выложил на столик массивный золотой перстень. — Но это совершенно не меняет моих планов. Благодаря вам я лишь представил всю картину целиком. Думаете, что напугали?
— Ни в коем разе. Я думаю, шо сделал вам предупреждение.
Соломон замолчал. Несколько секунд пялился на перстень, затем еле заметно поморщился и придвинул его к себе.
— Вы — очень беспокойный господин, Павел Александрович, — вздохнул он, — Хорошо. Давайте сделаем так. Я дам вам нормальный курс за ваше золото. Так понимаю, колечко — не весь капитал. И я дам вам имя одного человека, который берет умеренно, но делает надежно. А дальше — будем посмотреть. Если выживете в первую неделю, мы продолжим этот очень опасный, но, боже мой, такой интересный разговор.
— Вот это уже по-нашему, — я снова залез в карман и выложил на столик еще несколько предметов, включая драгоценные камни, — Считайте деньги, Соломон Маркович. Имейте в виду, я очень ценю лояльность. Но предательство оцениваю по самому высшему тарифу.
Ростовщик хотел что-то ответить, однако наша милая беседа была прервана самым наглым образом.
БАМ! БАМ! БАМ!
Внешнюю, обитую железом дверь лавки сотрясли глухие, тяжелые удары. Тот, кто стоял на улице, не собирался деликатно звенеть колокольчиком. В створку лупили сапогами.
Соломон Маркович мгновенно изменился в лице. Он открыл крышечку своих карманных часов, посмотрел на время.
— Ой вей… Думал эти ироды явятся позже…– тихо произнёс ростовщик. Затем перевел взгляд на меня, — Сидите здесь, князь. Ни звука. Что бы вы ни услышали, не выходите. И скажите вашему спутнику, чтобы он убрал ножик! Ну что за цирк с клоунами. Я вас умоляю!
Вахмистр и правда при первых же ударах в дверь мгновенно вытащил из-под шинели кинжал. «Маузер» тоже был при нем, но казак, чисто по инерции, в первую очередь полагался на проверенное оружие.
Соломон проворно вскочил с дивана, одернул жилет и, ссутулившись так, словно ему на спину бросили тяжелый груз, засеменил к выходу из кабинета. Тяжелая бархатная портьера бесшумно опустилась за ним.
Тимофей вопросительно посмотрел на меня. В глазах пластуна горел боевой азарт.
— Не суетись, — беззвучно, одними губами скомандовал я. Жестом приказал вахмистру убрать кинжал.
Сам бесшумно поднялся с кресла, подошел к портьере, чуть-чуть отодвинул край тяжелой ткани. Ровно настолько, чтобы видеть прилавок и входную дверь через щель.
А картина, надо признать, разворачивалась весьма занятная. В девяностые годы мне не раз приходилось наблюдать подобные сцены. Когда в офис к какому-нибудь мелкому коммерсанту внезапно заваливались «ореховские» или «солнцевские», хозяин бизнеса мгновенно терял лоск и превращался в перепуганную мышь. То же самое сейчас происходило с ростовщиком.
Разница в том, что Соломон не был напуган по-настоящему. Он играл. Очень, кстати, талантливо.
Как только Блаун открыл дверь, в помещение ввалились трое. Китайцы.
Первым шел подозрительно высокий для азиата мужик. Неестественно худой. В добротной кожаной куртке, подбитой мехом. На его голове красовалась каракулевая шапка. Лицо пересекал старый, уродливый шрам от левого уха до подбородка.