Маньчжурский гамбит. Пенталогия

– Задняя стенка фальшивая. За ней карман, и он тянется от гардероба до книжного шкафа. Хлынов сделал его вместе с камином, но добраться до тайника можно только через мебель. И это чертовски хитро. Обыскивать будут стены. Ковёр поднимут, картины проверят, сейф взломают. А шкаф просто откроют, увидят халаты и закроют.

Гастон присвистнул, наклонился, провёл пальцами по доскам.

– Pas de joint , – пробормотал он. – Ни щели, mon prince . Цельная доска.

Он был прав. Задняя стенка выглядела монолитом. Ни петель, ни выемки, ни следа от пальцев. Хоть ножом ковыряй.

Я присел на корточки и стал думать, как бы сам обустроил тайник на месте Хлынова.

Он хитрожопый, но явно в некоторых моментах ленив. Не стал бы возиться с рычагом, который надо искать десять минут в темноте. К примеру, купец приходит за бумагами ночью, один, впопыхах. Ему надо открыть тайник за пять секунд. Значит сам механизм должен быть на виду и в доступе.

Поднял взгляд, посмотрел на кованый прут для вешалок. Обычная железка в палец толщиной, закреплена в двух гнёздах по бокам.

Снял с него плечики, взялся за прут, потянул вверх. Вышел легко, будто его нарочно не закрепляли…

Один конец скруглённый, обыкновенный. Второй – расплющенный и опиленный, как тонкая плоская «лопаточка».

– Дайте лампу, – сказал я через плечо, не оглядываясь.

Буквально через мгновение Гастон сунул мне в руку керосинку. Я осветил ею правую боковину. Под гнездом, ладонью ниже, в дубовой доске темнело второе отверстие. Точно такое же. Небрежное, чуть подтёкшее лаком по краю. Любой, кто увидит, решит, что плотник промахнулся, а хозяин поленился менять доску.

Отдал лампу Гастону, вставил «лопаточку» в дыру, провернул на четверть оборота.

Внутри стенки что‑то коротко лязгнуло, будто отскочил язычок, и вся задняя стенка просела вниз, качнулась ко мне на пару пальцев.

Дальше уже руками. Подцепил щит за верхнюю кромку, вынул из нижнего паза и отставил в сторону, к боковине.

За ней открылся кирпичный карман высотой в человеческий рост и глубиной в три ладони.

Я стоял перед распахнутым гардеробом и, кажется, минуту просто смотрел в эту чёрную щель, как дурак. Потом забрал лампу у француза, поднес к тайнику.

На высоте груди в кладке была устроена приступка. На ней лежали два предмета.

Плоский свёрток в коже, перетянутый бечёвкой крест‑накрест. И небольшой ларец тёмного дерева с медными уголками.

Забрал оба, поставил на письменный стол.

Манью не двигалась. Замерла в двух шагах, прижав ладонь к горлу. За все недели знакомства я впервые видел на этом красивом лице не высокомерие, не злость и не расчёт, а что‑то живое. Девчонка искренне была взволнована.

– Открывай, – кивнул я на ларец. – Думаю, это то, что мы искали. Справедливо, если крышку поднимешь именно ты.

Китаянка подошла, осторожно открыла шкатулку.

Внутри, в гнёздах красного бархата, лежали две печати. Большая – из молочного нефрита, с резной зверюгой наверху. Вторая поменьше, серебряная, потемневшая. Рядом – шёлковый мешочек с киноварной пастой.

Девчонка вынула большую двумя руками, постояла. Потом попятилась, села на хлыновский диван, положила печать на колени и расплакалась. Это было так неожиданно, что я слегка растерялся.

Мы с Гастоном переглянулись и синхронно отвернулись к столу. Есть вещи, при которых лучше делать вид, что ты занят делом. Тем более, был еще сверток и его тоже надо проверить.

Развязал бечёвку, развернул кожу. Внутри лежала пачка бумаг, и с первого взгляда стало ясно, что прочесть их мне не светит при всём желании. Иероглифы. Ровные столбцы, сверху вниз, лист за листом.

Несколько страниц отличались от прочих. Бумага плотнее, текст машинописный, а в нижнем углу – оттиск круглой печати с хризантемой.

– Манью.

Она подняла голову. Потом тряхнула головой, вытерла слезы. Поднялась с дивана и подошла к столу.

Я отступил, освобождая ей место у лампы.

Китаянка перебирала листы быстро, почти не глядя, – так перебирают то, что знаешь наизусть. Вытянула два скреплённых листа. Те самые, с хризантемой. Прочла первые строки. Положила бумагу на сукно, прижала ладонью и застыла.

– Что там?

– То, что нужно, – Ответила она сухо, – Копия договора Цзолиня и консула Очиаи. Порт‑Артур, заём на содержание дивизии и условие о наведении порядка в Северной Маньчжурии. Мы нашли это, князь. У нас получилось.

Я забрал листы, сложил их, снова обернул кожей и связал бечевкой. Внутри появилось старое, забытое чувство.

В прошлой жизни мне случалось держать бумаги, за которые убивали не глядя. Договоры с двойным дном, копии платёжек, распечатки чужих разговоров. Всякий раз возникало одно и то же ощущение: в руках у тебя не документ, а граната с выдернутой чекой, и вопрос всегда был один – в какую сторону её бросить.

Только там речь шла о заводах, всяких предприятиях. Здесь – о территории размером в половину Европы.

Итак, что мы имеем. Маршал Чжан Цзолинь, хозяин всей Маньчжурии, письменно продался японцам. Причём не армейским из Мукдена, а консулу. То есть токийской, гражданской линии. Той самой, к которой относится и Токуму Кикан вместе с майором Хондзё.

Вытащи эту бумажку на свет в Шанхае или Пекине – полыхнёт сразу у всех. У маршала под ногами, у японского консульства и у Хондзё в кабинете.

А самурай как раз сегодня вечером поехал кланяться мукденским военным. Больше ему идти некуда.

Забавно получается.

– Уходим, – сказал я негромко. – Только тайник надо закрыть.

Китаянка убрала печать в ларец, прижала его к груди обеими руками и посмотрела на меня. Глаза красные, но взгляд уже прежний.

– Князь.

– Что?

– Спасибо.

– Потом поблагодаришь. – Я сунул свёрток за пазуху, под безрукавку. – Сначала у нас с тобой будет очень долгий разговор. Про твою излишнюю самостоятельность.