Маньчжурский гамбит. Пенталогия

Подземный ход мы прошли быстро – тропа знакомая, третья ходка. Только Гастон, шедший последним, пару раз приложился затылком о крепь и оба раза помянул чью‑то мать по‑французски.

У кирпичного тупика она без напоминаний присела на корточки, просунула пальцы в щель у цоколя, нащупала скобу. Щелчок. Плита ушла внутрь.

В погребе всё оставалось на прежних местах – стеллажи, пузатые бутылки под слоем пыли, дубовый стол с графином, оконце под потолком. Хлыновский винный рай, доставшийся японцу в качестве бесплатного приложения к дому.

В каменном мешке между пристройкой и стеной особняка мы задержались минуты на три. Слушали, не крутится ли поблизости истопник или не патрулирует ли охрана двор. К счастью, все было тихо. Нам сегодня несказанно везло. Только ветер тянул позёмку вдоль стены.

Проскочили котельную, служебный коридорчик. Вышли на чёрную лестницу. Пятая ступенька снизу скрипнула под Гастоном ровно так же, как в прошлый раз.

Дальше – по накатанной. Второй этаж. Направо, мимо двух дверей. Третья – дубовая, с медной ручкой, наша.

В кабинете было темно и холодно.

Я подошел к столу, поставил свечу на угол столешницы. Гастон бесшумно притворил створку и встал так, чтобы максимально быстро среагировать, если кто‑то пойдет по коридору. Правда, что именно француз планировал делать в этом случае, не знаю. И, пожалуй, знать не хочу. После того, как Тимоха оказался в лазарете, мне вообще наплевать на все возможные жертвы. Главное только, чтобы они не вредили процессу. А так – хоть весь этот треклятый город загнется, все равно.

Хлынов смотрел на нас с портрета над каминной полкой. Толстомордый, усатый, самодовольный. Мне показалось, что за минувшие сутки его ухмылка стала ещё наглее. Ну или просто огонь свечи гонял по комнате тени и это – оптический обман.

– Здравствуй, барыга, – хмыкнул я, разглядывая портрет. – Сегодня мы найдем твой тайник, без вариантов.

Работать начали сразу, только прежний план Манью по моей инициативе переиграли.

– Стол и несгораемый шкаф на тебе, – велел китаянке вполголоса. – Гастон, твоё – камин, простенки, картины, половицы под ковром. Простукивай методично, ладонь за ладонью, снизу вверх. Слушай звук. А я доделаю то, до чего не успел добраться.

Полость.

Её я нащупал в прошлое наше посещение, когда простукивал книжные шкафы. Глухой звук с гулким послезвучием. Пустота там есть, в этом никаких сомнений. Только вот шкаф прикручен к полу и к стене намертво – ни щели, ни зазора. Тогда я решил, что рычаг спрятан где‑то в корешках, начал перебирать книги и застрял на второй полке сверху. А потом внизу хлопнула парадная дверь, и стало резко не до поисков.

Том «Житий святых» стоял ровно там, где я его оставил.

Снял, отложил, полез дальше.

Работа у меня была муторная до зубовного скрежета. Книгу с полки убрал– простучал доску за ней – вернул на место. Вторая полка, третья, четвёртая. Никакого намека на скрытый механизм.

Через полчаса стало ясно, что и вторая ночь идёт коту под хвост.

– Mon prince. – Гастон разогнулся, вытер ладони о штаны. – Камин глухой. Кирпич в топке глухой. За картинами штукатурка. Половицы под ковром лежат плотно, ни одна не играет. Rien.

Тут от стола подала голос Манью.

Девчонка каким‑то образом ухитрилась раскрутить у железного шкафа накладную планку и добралась‑таки до наружного потайного отделения, о котором говорила. В руках у неё была стопка бумаг.

– Князь. Нашла что‑то.

Я подошёл, взял верхний лист, поднёс к свече. Нотариальная копия. Под ней ещё одна. Ниже – связка старых векселей, перетянутая тесьмой.

Манью заглянула мне через плечо, и лицо её вытянулось.

– Это все не то, – высказалась девчонка с досадой.

– Конечно. – Я повертел бумагу, вернул обратно. – Это фальшивка. Специально положено, чтобы создать впечатление, что тайник в комнате один. Взломщик находит отделение, радуется, гребёт векселя и уходит довольный собой. Хлынов был жулик высшей пробы, милочка. Убеждаюсь в этом все больше и больше.

Китаянка сжала губы, но спорить не стала. Сунула бумаги обратно, принялась заворачивать планку на место.

Я отступил на середину комнаты, сложил руки на груди и уставился на книжный шкаф.

Полость есть. Двери к ней нет. Значит, дверь с другой стороны.

И вот тут взгляд сам собой зацепился за гардероб, который стоял между камином и книжным шкафом. Тот самый мебельный монстр, в котором мы с китаянкой вчера провели десять незабываемых минут.

– Манью. Посвети, – велел девчонке.

Затем подошёл к гардеробу, открыл створки.

Внутри всё оставалось как было. Пара шёлковых халатов, сорочки на плечиках. А на дне, между обувных колодок, спокойно стояла моя керосинка. Целёхонькая, на хрен никому не нужная.

Значит, не заглядывал сюда японец. Ни разу за сутки.

Забрал лампу, поднял стекло, поджёг фитиль от свечи.

И вот когда я выпрямился с лампой в руке и ещё раз посмотрел на распахнутый гардероб, в голове наконец щёлкнуло.

Зачем в кабинете гардероб?

Я задавал себе этот вопрос ещё в прошлый раз. И сам же отмахнулся: мол, купец работал по ночам, вот и притащил шкаф для одежды. Отмахнулся, потому что было не до того, за дверью ошивались Красильников и Хондзё.

Но теперь время подумать точно было.

Спальня у Хлынова имелась. Жена имелась. Гардеробная при спальне у любого купца такого пошиба была обязательно, иначе перед гостями стыдно. Два халата и три сорочки в кабинете – это не гардероб. Это повод поставить в комнату здоровенный дубовый ящик и никому не объяснять зачем.

Потом вдруг всплыло воспоминание.

Когда Хондзё в прошлый раз захлопнул окно, стенка шкафа отреагировала на сквозняк, издала странный звук. Как пустая бочка. Тогда решил, что мерещится от духоты. Но… дубовая стенка, прижатая к кирпичной кладке, так гудеть не может. Ей просто нечем. Если только…

– Гастон, – позвал негромко. – Двигай сюда. И ты, Манью, тоже.

Поставил лампу на пол, приложил ладонь к боковине и отсчитал снаружи, от передней кромки до стены. Девять. Залез внутрь, отвёл халаты, промерил от створки до задней доски. Шесть.

Три ладони. Сантиметров тридцать, а то и больше.

– Твою мать, – сказал я с чувством. – Вот же сукин сын.

– Что? – спросила Манью, с интересом наблюдая за моими махинациями.