Страница 32 из 333
— Мир всегда переворачивается, Тимоха, когда слабые отдают власть сильным, — жестко сказал я, застегивая шубу.
Тем временем, к моему вагону начали подтягиваться люди, пассажиры нашего эшелона. Гимназисты выполнили распоряжение на сто баллов. Шустро обежали весь состав.
Судя по унылым и шокированным лицам, «гостеприимство» вокзала их тоже впечатлило.
Я осмотрел толпу. К добру ли, к худу, но людей было не так уж много. Если верить подсчётам Петра, в эшелоне находилось триста четырнадцать человек. Сейчас передо мной стояла едва ли сотня. Остальные, видимо, уже рванули за призрачным счастьем в город. Что ж, балласт сброшен.
Я не хотел долгих объяснений, но уделить людям время необходимо. Чтоб внести ясность. Дать им понимание дальнейших действий.
— Так, господа хорошие… Вот он, Вавилон. Или Харбин. Называйте, как вам нравится. Здесь таких, как вы, прибывших за новой жизнью — тысячи. И они спят прямо на перронах, подстелив газетку. Потому что гостиницы стоят слишком дорого. Вряд ли кто-то из вас позволит себе хотя бы неделю жизни в тепле. А ваши бумажные «керенки» и царские ассигнации годятся только на растопку.
Я сделал паузу, позволяя моим подопечным проникнуться сказанным.
— Выйдете сейчас из вагона со своими баулами — вас обдерут до нитки в первой же подворотне. Местные чиновники, китайская шпана или свои, русские босяки, которым жрать нечего. К вечеру половина из вас будет валяться в сугробе с проломленной головой, а вторая половина пойдет просить милостыню на паперти Свято-Николаевского собора. Вы этого хотите? Вы за этим сюда ехали?
Я посмотрел на толпу, что собралась перед вагоном сверху вниз. Выдержал паузу в несколько секунд, обернулся к тем, что толпились за моей спиной, внутри теплушки.
Очкастый побледнел, непроизвольно прижал саквояж к груди. Барон Корф нахмурился, обняв жену за плечи. Остальные тоже выглядели совсем не радостно. Им явно не хотелось оказаться в той реальности, которую я им описал.
— Князь верно говорит. Это… это возмутительно, — слабо пискнула какая-то женщина из толпы. — Вы видели, там труп лежит!
— Возмутительно? — я усмехнулся, — Да нет, милейшие, это правда вашей новой жизни. Так вот, дамы и господа, предлагаю вам свое покровительство. Сейчас вы все вернетесь в вагоны и будете ждать моих распоряжений. А я тем временем улажу наши с вами общие дела.
— Но у нас хлеб закончился! — выкрикнули из толпы.
— Уголь на исходе, мерзнем!
— А сколько ждать? С нас опять будут собирать плату?
Я поднял руки в успокаивающем жесте.
— Все вопросы позже. Вашим пропитанием, обогревом и крышей над головой я как раз сейчас и намерен озаботиться. Возвращайтесь по местам. Посторонним двери не открывать. Тех, кто уже ушел — обратно не впускать. Они сделали свой выбор. Это понятно?
Никто не скандалил и не возмущался. Народ, тихо переговариваясь, потянулся по вагонам.
Я оглянулся назад, посмотрел на тех, кто был в моей теплушке. Эти всем составом спокойно уселись на места и приготовились ждать.
Выискал взглядом одного человека, который меня сейчас интересовал более прочих. Махнул рукой подзывая.
Старуха Арина. Нянька Никиты Щербатова. Назрела парочка вопросов, которые хотелось ей задать.
Бабуля испуганно оглянулась по сторонам. Наверное, надеялась, что жест предназначался не ей. Но потом, поняв, что я жду, медленно двинулась вперед.
Я спрыгнул на утоптанный до асфальтовой прочности снег. Старуха сползла вслед за мной.
Мы отошли на пару шагов от открытой двери, чтобы лишние уши не слышали нашей беседы. Тимофей остался у вагона. Бдительно пас периметр.
— Арина, — начал я, понизив голос так, чтобы слышала только она. — Пока мы ехали, я тут на досуге пораскинул мозгами. И дебет с кредитом у меня в твоей истории не сходится.
Старуха непонимающе заморгала, втянув голову в плечи. Слов таких она не знала, но тон мой уловила безошибочно.
— Матушка Никиты вряд ли была глупой кисейной барышней, — продолжил я, глядя ей прямо в выцветшие глаза. — Отправить единственного наследника колоссальной империи в такую мясорубку, с одной только нянькой, да без копейки денег? Не поверю. Ни один нормальный родитель так не сделает. Дорога дальняя, кругом война, разруха. Для выживания нужны средства. А чтобы в Париже граф Строганов признал в оборванце внука своей родной сестры — требуются железобетонные доказательства. Документ. Так что давай начистоту. Где драгоценности и где письмо?
Бабуля отшатнулась, прижала руки к груди. Глаза забегали как у пойманной воровки.
— Помилуй, батюшка-князь! Какие деньги? В чем были, в том и бежали! Голые-босые! Крест истинный…
— Арина, — я шагнул к ней вплотную. Взгляд у меня стал ледяным. — Я вас от чумного барака спас? Спас. Пайком обеспечил? Обеспечил. Но если сейчас продолжишь держать меня за идиота, я решу, что ты лжешь во всем. А с лжецами нам не по пути. Позову Тимофея, он вытряхнет твои лохмотья, найдет спрятанное. Спрашиваю в последний раз: где активы?
Старуха сжалась, будто от удара. Губы затряслись. Поняла, что со мной эти крестьянские причитания не работают, и на жалость давить бесполезно.
— Не губите, ваша светлость… — зашептала она срывающимся голосом, пугливо оглядываясь на соседние вагоны. — Ваша правда. Дала матушка… Дала. Диадему бриллиантовую, тяжелую. И вещиц золотых фамильных немного. Я их в исподнее зашила, на себе ношу, не снимая, уж всё тело в кровь истерла. Пару колец еще в Чите продала, тем и кормились два года. Остальное берегу пуще глаза. Это же Никитушкино наследство.
— А документы? — надавил я.
— И письмо есть, — она истово закивала. — За сургучной печатью матушкиной. Чтоб, значит, Сергей Александрович точно признал кровиночку, коли доберемся.
Я удовлетворенно кивнул. Бинго. Инвестиционный пакет оказался с полным набором сопроводительных документов и солидной страховкой.
— Молодец, Арина. Грамотно сделала, что спрятала, — я сменил гнев на милость. — А теперь слушай мой приказ. Для всех остальных в этом поезде — вы всё те же нищие беженцы. Никому, слышишь, вообще никому ни слова ни про письмо, ни про бриллианты. Узнают— зарежут ночью из-за одного камушка, и меня не спросят. А письмо вместе с мальчишкой заберут. Веди себя так же, как и раньше. Если что-то понадобится купить из еды или одежды — идешь прямо ко мне. Сама ничего не продавай, местные тебя вмиг облапошат и сдадут бандитам. Поняла?
— Поняла, батюшка-князь, как не понять…— старуха судорожно перекрестилась.