Маньчжурский гамбит. Пенталогия

В текущем раскладе это не просто вагоны, это козырь. С таким аргументом в кармане разговаривать с местными будет гораздо проще.

Вагон дернулся в последний раз, скрипнули буфера, и мы окончательно встали. Снаружи накатил гул. Многоголосый, разноязычный.

— Прибыли, ваше сиятельство, — сообщил Тимофей, отрываясь от щели в двери. В его голосе смешались облегчение и тревога. — Харбин-город. Вокзал тут… Матерь Божья, ну и столпотворение.

В теплушке мгновенно началась суета. Люди повскакивали со своих мест, будто в вагоне приключился пожар. Зашуршали узлы, заскрипели крышки чемоданов.

Генеральша Корф лихорадочно поправляла прическу, глядя в маленькое зеркальце. Сам барон старательно чистил засаленную шинель. Очкастый натянул драповое пальто и теперь то застегивал его, то расстёгивал.

Люди хотели быстрее выйти. Очутиться на воле. Хотели в новую жизнь.

Другой вопрос, что все эти интеллигенты, дворяне и обычные граждане не понимали одной важной истины. Большинство из них не выживут в Харбине. Они думают, их тут ждут с распростертыми объятиями. Ага. Щас!

Я поднялся с лежанки. Огляделся. У меня уже был план. И я намеревался его осуществить.

Суть плана предельно проста. По одному мы тут все передохнем. Кто-то сразу. Кто-то чуть попозже. Нам нужно держаться вместе. А значит, необходимо брать ситуацию под контроль. Пока эти граждане и господа не разбежались как тараканы.

Единственный нюанс — удерживать всех подряд смысла нет. Мне нужны люди, от которых будет толк. А те, у кого в голове только ветер и надежды на «добрых китайцев», пусть валят на все четыре стороны.

— Пётр, — позвал я негромко.

Перебинтованный обернулся мгновенно.

— Для тебя и твоих парней есть работа. Срочно обойдите весь состав. В каждом вагоне передайте: кто хочет остаться под покровительством князя Арсеньева — собираться у первой теплушки. Остальные вольны идти куда угодно.

Селиванов молча кивнул, развернулся к сыновьям, коротко рыкнул:

— Слыхали, что князь велел? Бегом!

Дверь с грохотом откатилась, пацанов будто ветром сдуло. Пётр спрыгнул следом.

Очкастый, уже стоявший в проходе с саквояжем в руке, вдруг замер. Потоптался на месте. Он слышал мое распоряжение и теперь анализировал информацию. Чертов умник. Вот его я не против отправить восвояси.

Хрен там. Очкарик покумекал немного и вернулся на нары. Я усмехнулся. Он заметил мой взгляд, тут же отвел глаза. С показным интересом принялся изучать стены вагона.

— Сядь на место, Машенька, — ровным, лишенным всяких эмоций голосом приказал генерал супруге. Он тоже слышал мое распоряжение, данное Селиванову, — Мы пока никуда не идем.

Надо отдать должное Машеньке. Она, видимо, отлично знала, когда мужу можно компостировать мозги, а когда лучше заткнуться и не отсвечивать. Генеральша Корф пару раз беззвучно хлопнула ртом, прикусила губу, потом осторожно присела рядом с бароном, чинно сложив руки на коленях.

Суета в вагоне стихла, как по команде. Три десятка пар глаз уставились на меня. В них читалось всё сразу: непонимание, страх и ожидание.

Я подошёл к открытым дверям, посмотрел на улицу, присвистнул.

— М-да… — сделал широкий, приглашающий жест. — Кому любопытно, дамы и господа, можете полюбоваться. Зрелище отменное.

Некоторые пассажиры нерешительно потянулись к выходу. Замерли возле двери, оценивая представшее перед ними «светлое будущее».

Харбинский вокзал выглядел мощно. Это — да. Архитектурная глыба в стиле модерн, выстроенная с имперским размахом. Огромные окна, затейливая лепнина, башенки.

Внутри, под стеклянными сводами дебаркадера, шипели паром гигантские черные паровозы, сверкая медными деталями. Горели электрические дуговые фонари.

Чисто внешне — красота. Но это была только оболочка. Обертка, в которую спрятали дерьмецо.

А правда, она разворачивалась прямо под нашими носами.

Тысячи людей. Море беженцев. Люди сидели на узлах, лежали вповалку на промерзших досках перрона, кутались в рваные шинели, ковры и какие-то тряпки. Плакали дети, стонали оголодавшие, надрывно кашляли больные тифом, к которым никто даже не думал подходить.

Но страшнее всего был контраст. В двух шагах от этого человеческого месива кипела совсем иная жизнь. Хозяевами здесь теперь были другие.

Возле начищенного до блеска «Паккарда», урчащего мотором у перрона, стоял лощеный китаец в дорогом европейском пальто с бобровым воротником. Он небрежно бросил окурок прямо под ноги человеку, который подобострастно, согнувшись в поклоне, открывал перед ним дверцу автомобиля.

Я присмотрелся. Швейцаром при местном нуворише прислуживал седой человек славянской внешности. Судя по выправке, которую не мог скрыть даже этот раболепный поклон, — из офицеров.

Чуть поодаль, прямо на заплеванном снегу, стояла молодая женщина. Лицо тонкое, породистое. Дамочка явно из тех особ, кто еще пару лет назад блистал на столичных балах.

Теперь она заискивающе улыбалась проходящим мимо японским коммерсантам и зажиточным китайцам. Предлагала им купить какую-то жалкую вышивку. Или себя. Судя по сальным, оценивающим взглядам узкоглазых «господ» и тому, как они бесцеремонно хватали ее за руки — скорее второе.

Между этими островками отчаяния, беспрестанно крича и распихивая русских беженцев палками, сновали китайские носильщики. Даже они относились к эмигрантам как к отребью, мешающемуся под ногами.

Но и это не все.

Прямо в десяти метрах от нашего вагона на снегу валялся мужчина в офицерской форме без погон. Лицо его было укрыто газетой. С первого взгляда понятно — мертв.

А метрах в тридцати от этого трупа местный полицейский равнодушно, пинками торопил китайских кули грузить на ручную тележку еще два окоченевших тела — старика и подростка. Видимо, замерзли ночью прямо на чемоданах.

Мимо спешила нарядная публика. Спекулянты, иностранцы, чиновники. Они перешагивали через мертвых и отворачивались от живых, брезгливо зажимая носы надушенными платками. Для них мы были просто кучей мусора на дороге.

Со стороны привокзальной площади, видневшейся за кованой оградой, гудели клаксоны автомобилей, цокали копыта извозчичьих лошадей, тренькали колокольчики рикш. Это был чужой город. Да, богатый. Даже где-то красивый. Но для нас, для русских беженцев — абсолютно безжалостный.

— Господи Иисусе… — выдохнул Тимофей. Он снял папаху, прижал ее к груди и широко, размашисто перекрестился. — Мир перевернулся.