Маньчжурский гамбит. Пенталогия

Соевый фабрикант приблизился на расстояние вытянутой руки, изобразил вежливый, но неглубокий поклон. Ровно настолько, чтобы выказать уважение. В первую очередь Блауну. Его китаец явно узнал. Затем взгляд владельца склада быстро скользнул ко мне. Задержался на бобровой шубе, просканировал выражение моего лица. Только после этого переместился на Тимофея.

Вид вахмистра фабриканта не очень порадовал. Об этом говорила легкая тень сомнения, мелькнувшая в глазах китайца. Он даже еле заметно, на долю секунды, оглянулся через плечо, словно хотел позвать кого‑то. Например, охрану. Чего уж скромничать, мой пластун и правда выглядит как человек, способный за минуту свернуть шею самому фабриканту, его работникам и разнести здесь все к чертям собачьим.

– Рад приветствовать, господин Фухай, – кивнул хозяину склада Соломон. – Позвольте представить, – еврей указал рукой в мою сторону, – князь Павел Александрович Арсеньев.

– Доброе утро, уважаемые господа, – ответил китаец на вполне сносном русском. Его лицо сохраняло невозмутимое выражение, хотя моя фамилия ему явно была знакома. Когда Блаун ее произнес, у фабриканта слегка округлились глаза. Буквально на мгновение. – Чем могу быть полезен столь уважаемым гостям?

– Нам нужно стекло, которое осталось на вашем складе от прежнего владельца, – с ходу заявил Соломон Маркович.

Еврей, не дожидаясь ответа китайца, спокойно двинул вперед. Просто обошел хозяина, промаршировал мимо рабочих и с совершенно невозмутимым видом направился к интересующему нас товару. Остановился возле первой колонны. Там, рядом с основной массой тары, стояла пара открытых ящиков.

Мы дружно прошли вслед за Блауном, который времени даром не терял. Он наклонился, выудил из древесной стружки бутылку, поднес ее к полосе света. Тяжелое, толстое стекло с четкими гранями. На донышке – дореволюционное клеймо Пьянковых. Форма строгая, лаконичная. Настоящая классика.

Тара действительно шикарная. В девяностые за такую партию производители паленой водки удавились бы.

Опустив штоф обратно в стружку, ростовщик повернулся к хозяину.

– Весь объем в таком состоянии? Сколько здесь ящиков?

Господин Фухай сложил пухлые губы бантиком, притворно вздохнул.

– Стекло прекрасное, господин Блаун. Редкое качество. Сейчас в Харбине такого не делают. Здесь ровно двадцать тысяч бутылок. Я берег их для особого случая. Планировал разливать лучший соевый соус для отправки в Мукден. Сами понимаете, столь ценная тара требует соответствующего применения.

Я мысленно усмехнулся. Соевый соус в водочных граненых штофах? Какая дешевая азиатская разводка. Фабрикант набивает цену, пытаясь продать то, что ему сто процентов не нужно.

– И какова цена за этот… бесценный резерв для мукденского соуса? – сарказма в моем голосе хватило бы на троих.

Китаец выдержал театральную паузу, словно готовился расстаться с чем‑то неимоверно дорогим его сердцу.

– Три тысячи иен за всю партию. Исключительно из уважения к господину Блауну, который привел вас ко мне.

Тимофей за моей спиной выразительно хмыкнул. Вахмистр в коммерции разбирался слабо, но даже он понял – нас откровенно пытаются надурить. Три тысячи за пустую, никому не нужную посуду – это форменный беспредел.

Органически не выношу, когда из меня пытаются делать лоха. Захотелось взять этого пухлого сказочника за шкирку, приложить пару раз сытой физиономией о кирпичную стену и популярно объяснить принципы ценообразования на брошенное имущество.

Соломон Маркович мгновенно оценил мою реакцию на столь «выгодное» коммерческое предложение. Ростовщик, будучи чертовски умным человеком, сообразил сразу – князь Арсеньев изволит гневаться. Наше недолгое, но плодотворное партнерство уже научило еврея, что бывает в таких случаях.

Он шустро переместился вперед, встал так, чтобы не загораживать меня от фабриканта, иначе это выглядело бы как неуважение, но в то же время, чтобы не дать разгореться скандалу. Лицо старого еврея лучилось такой безмятежной добротой, что сразу становилось понятно: господин Фухай рискует остаться не только без пьянковского стекла, но и вообще без штанов. В переносном, конечно, смысле. Я тоже научился считывать реакции Блауна.

– Ой, господин Фухай, дорогой вы мой человек… – запел Соломон Маркович бархатным, вкрадчивым голосом. – Три тысячи иен. Какая красивая, круглая цифра. Она звучит как музыка! Жаль только, что эта музыка играет на похоронах вашего благоразумия.

Фабрикант напрягся, быстро зыркнул на Тимоху. Убедился, что тот стоит не двигаясь, облегченно выдохнул. Затем глянул на меня и после снова переключился на Соломона.

Китаец, конечно, та еще жадная сволочь, но точно не дурак. Ласковые интонации ростовщика его не обманули. Наоборот – слегка напугали. Видимо, фабриканту приходилось уже иметь дело с Блауном.

Учитывая, что в первую очередь китаец оценил позицию и настрой Тимохи, подозреваю, эти дела решались каким‑то радикальным образом. Не удивлюсь, если Соломон в особо серьезных «переговорах» пользуется услугами той же Триады. Например, когда нужны весомые аргументы в виде тычков под ребра.

– Господин Блаун, товар стоит своих денег. Вы сами знаете… – запричитал Фухай.

– Я знаю, что вы держите меня за идиота, – перебил его Соломон. Выражение лица ростовщика изменилось в одно мгновение. Как и голос. Больше не было ни доброты, ни благодушия. – Это делает мне больно, дорогой друг. Вы говорите за соевый соус? Прекрасно. Понимаю. Но… скажите, глубокоуважаемый Фухай, ваш кузен из таможенного управления, господин Вэй, уже решил проблему с той неучтенной партией бобов, которая чудесным образом растворилась по дороге из Чанчуня на прошлой неделе? Маршал Цзолинь, как мне шепнули весьма осведомленные люди, крайне ревностно следит за налоговыми квотами. Ему сильно не по душе, когда кто‑то пытается нагреть свой карман за казенный счет.

Китаец побледнел. Так же резко, как изменился настрой Соломона. Глазки‑бусинки тревожно забегали, упитанные щеки грустно опустились вниз.

– При чем здесь мой брат? – выдавил фабрикант, теряя остатки уверенности. – Это стекло…