Маньчжурский гамбит. Пенталогия

Глава 16

Надо признать, появление танка вызвало ни с чем не сравнимый ажиотаж. Особенно у Осеева, который оценивал его не как мощное оружие, а как торжество инженерной мысли.

Алексей, напрочь забыв про дикую усталость, сразу же полез внутрь вагона. Его глаза горели азартом. Он с благоговением гладил броню башни, рассматривал каждую заклёпку, ползал на коленях вокруг массивной ходовой части.

Минут через пятнадцать выбрался наружу, вытер перепачканные мазутом руки о штаны.

– Французский «Рено». Сохранность исключительная, ваше сиятельство. Двигатель автомобильный, нутро мне знакомое, так что слажу с ним в два счета. Но есть одна серьезная загвоздка. Никто из наших людей не умеет этой машиной управлять. Там хитрая, капризная система бортовых фрикционов. Обзор через щели слишком ограниченный, слепых зон полно. По совести сказать, без опытного механика‑водителя нам будет тяжело.

Осеев был абсолютно прав. Можно экспериментировать самостоятельно, но пока разберемся, ушатаем машину. Даже если я, как человек, имеющий самый большой опыт знакомства с автопромом, сяду и заведу танк, проехать на нем смогу только до ближайшего угла, который просто‑напросто снесу к чертям собачьим. Да и в остальном тоже – каждый должен заниматься своим делом. Пожарный борется с огнем, доктор лечит людей, а с боевой машиной управляется тот, кто знает ее от и до.

– Нам нужен специалист, – вынес я вердикт.

– Кажется, знаю одного подходящего, – раздался за моей спиной голос Михаила.

Он, в отличие от Корфа, Тимофея, Осеева и Селиванова к новому приобретению отнесся достаточно спокойно. Просто стоял в стороне и наблюдал, как его товарищи с мальчишеским восторгом кружат возле танка.

– Есть в Харбине уникальный экземпляр, – продолжил Манджгаладзе, не дожидаясь уточняющих вопросов, – Француз. Его зовут Гастон, но не уверен, что это настоящее имя. По‑моему, его так прозвали исключительно из‑за французских корней.

– Хм… – Я удивленно поднял одну бровь, – Он что, танкист? И за каким чертом этот Гастон вообще оказался в Харбине? Сомнительное решение – променять Париж, или где бы он не жил прежде, на Маньчжурию.

– Говорят, воевал на Западном фронте, как раз на таких вот капризных машинах, – грузинский аристократ неопределенно пожал плечами, затем усмехнувшись уточнил, – Вернее, он сам же и говорит. Стоит выпить лишку, непременно вспоминает, как давил немецкие пулемётные гнезда под Суассоном и месил гусеницами грязь в Аргоннском лесу летом восемнадцатого.

– И что с ним не так? – Спросил я Михаила, – Ваш тон, князь, однозначно говорит, есть какое‑то «но».

– Есть, – согласился Манджгаладзе, – Гастон… как бы это сказать… он немного эксцентричен.

– То есть псих? – уточнил я с усмешкой.

Здесь, в 1920 году двинутых на всю голову шизиков именно так и называют.

– Грубовато, но близко к истине, – кивнул Михаил, – Излишне чудаковат, сверх меры любит риск. Презирает деньги, обожает все русское и постоянно ввязывается в кровавые драки. Такое чувство, что он отчаянно, целенаправленно ищет смерти.

Мы с Тимохой многозначительно переглянулись. Казак понял меня без слов. По первому описанию, отмороженный французский танкист‑алкоголик, которому совершенно нечего терять – исключительно наш человек.

– Значит Гастон… – Я подошел к Михаилу, хлопнул его по плечу, – Князь, вот и появилось очередное задание для вас. Завтра проводите меня туда, где мы сможем поговорить с этим Гастоном. Думаю, надо с ним обсудить возможное сотрудничество. Если его рассказы про Аргоннский лес правдивы, он нам подойдет. Теперь, господа, – посмотрел на Корфа, Тимоху, Селиванова, – Давайте‑ка по комнатам и отдыхать. Это был тяжелый день. А завтра, боюсь, будет еще тяжелее.

Мы оставили вагон вместе с его содержимым в покое и двинули в сторону конторы. Спать оставалось всего ничего.

Оказавшись в своей комнате, я быстро скинул грязную, испачканную чужой кровью одежду в угол, остался только в нательном белье. Рухнул на топчан и мгновенно вырубился. Организм, измотанный постоянным стрессом, изнурительным физическим нагрузкам и диким адреналиновым качелям, хотел только одного – покоя.

Нет ничего удивительного, что утром пробуждение вышло тяжёленьким. Голова была чугунной, суставы после ночных физических нагрузок ломило, мышцы выкручивало.

Однако валяться в постели и жалеть себя времени не было. Светлое будущее само себя не построит, особенно когда я добровольно уселся на пороховую бочку и поджёг фитиль.

Ледяная вода из умывальника помогла взбодриться, жесткое полотенце, которым растер кожу до красна, окончательно прогнало остатки сна. Посмотрел на большие напольные часы – девять утра. Это я что‑то разоспался.

Грязная одежда из комнаты исчезла, зато на стуле лежала стопка чистого белья, рубашка, свитер и штаны. Шаховская… Что бы я без нее делал. Впрочем, надо признать, вся моя община – молодцы. Реально, без шуток.

Только успел облачиться в подготовленную княгиней одежду, как в дверь коротко, но требовательно постучали. После моего разрешения войти на пороге материализовался Петр Селиванов. Управляющий выглядел не просто взбудораженным – его буквально распирало изнутри, словно закипающий самовар.

– Ваше сиятельство! – выпалил Петр, срывая с головы шапку. – Там это… Профессор просил срочно вас позвать. В цех. Говорит, процесс вышел на финишную прямую!

– Отличная новость! – обрадовался я.

Накинул шубу и шустро рванул из комнаты в коридор, чтобы выскочить на улицу.

На улице похолодало еще сильнее. Солнце висело низко, но снег искрился так, что резало глаза.

Подошел к цеху, замер возле двери, прислушиваясь. Там, внутри, что‑то монотонно и мощно гудело. Словно в закрытом помещении заперли исполинского шмеля.

Толкнул дверь плечом, переступил порог.

Бессонов, закатав рукава рубашки, колдовал возле ректификационной колонны, которая медным монолитом возвышалась посреди цеха. Медника Лю нигде не наблюдалось. Так понимаю, Петр отправил китайца восвояси.

Рядом с ученым стояли двое мужчин из рабочей бригады. Один намертво вцепился в чугунный вентиль на толстой паровой трубе и слушал команды химика. Второй мерно, как заведенный маятник, качал рычаг водяной помпы, подавая ледяную воду в охладительный контур. Теперь пар под давлением подавался прямо на дно пузатого медного перегонного куба и через отверстия барботера с рокотом пробивался сквозь брагу.