Маньчжурский гамбит. Пенталогия

– Делить оружие ночью, на морозе, рядом с расстрелянным поездом – это верх идиотизма, Михаил, – ответил я. – Телеграф‑то Чжао перережет, но стрельбу будет слышно далеко. Солдаты Токуму Кикан могут прилететь туда в любой момент. Поэтому грузим всё вместе, без разбора, и гоним обоз сюда, на лесопилку. Здесь тепло, закрытая территория и нет посторонних глаз. Разделим стволы у нас во дворе, в тишине и спокойствии, честно, как договаривались. А кто захочет остаться на путях ковыряться в ящиках – тот там и сдохнет.

Грузин деловито кивнул. Логика в моих словах была неоспорима.

Я посмотрел на барона.

– Владимир Николаевич, вы остаетесь здесь, как обычно. Прошу вас не расценивать это как жест недоверия или сомнения в ваших силах. Лесопилка должна быть под контролем. Посты удвойте. Вдруг семеновцы окажутся умнее, чем мы думаем.

– Не извольте беспокоиться, Павел Александрович, – отрапортовался генерал

– Михаил, – я повернулся к Манджагалдзе, – Вы идете с нами. Снова будете моим голосом. Нам придётся очень быстро согласовывать действия с Чжао и Секачом прямо на месте, в суматохе боя. И самое главное, господа, – обвел всех внимательным взглядом. – Выдвигаемся не через ворота. Соглядатай Токуму Кикан всё еще может пасти нас снаружи. Алексей, твоя пятёрка уходит заранее. Используете, как и прошлым вечером, подземный ход. Оттуда по пустырям добираетесь до четвертого разъезда. Твой отряд подчиняется тебе. Мы с Тимохой и Михаилом выйдем тем же путем ближе ко времени. Никто не должен видеть, как вооружённые до зубов люди покидают лесопилку. Для всего Харбина князь Арсеньев и члены его общины сегодня мирно спят в своих кроватях.

Остаток вечера пролетел в напряженном ожидании. Парни Осеева сосредоточенно проверяли затворы винтовок, набивали подсумки обоймами.

За окном стремительно темнело. Ветер завывал в печной трубе, предвещая жестокую метель. Идеальная погода для наших дел. Снег скроет следы и приглушит звуки.

Около шести вечера Алексей Осеев вывел свою пятерку в коридор второго этажа. Бойцы двигались бесшумно, закутанные в теплые тулупы.

Мы с Тимофем проводили их до бывшей каморки Манью.

– Удачи, Алексей, – я пожал инженеру руку. – Займите позиции тихо. Ждите моего сигнала. Без команды огонь не открывать.

– Сделаем в лучшем виде, ваше сиятельство, – Осеев кивнул и первым полез в земляную нору. Следом за Алексеем в темный прогал нырнули остальные бойцы.

Вахмистр опустил фальшивые половицы на место.

В начале восьмого пришла и наша очередь. Я, Тимоха, Михаил и шестеро лучших парней, отобранных для штурмовой группы, отправились в медчасть. Я отчего‑то вдруг вспомнил Манью. Девушка сидела сегодня тихо, вела себя исключительно прилично. За весь день ни разу ее не увидел ни во дворе, ни где‑либо еще. Вот и хорошо.

Тимофей зажёг керосинку, наша группа двинулась по узкому коридору быстро и молча.

Спустя двадцать минут выбрались наружу. Ледяной ветер тут же швырнул в лицо горсть колючего снега. Тимофей плотно прикрыл за нами тяжелую створку тайного входа, тщательно замаскировав её ветками.

– Ну что, господа, – я поправил воротник шубы, – Вперед.

Пока добрались до четвертого разъезда, мороз стал крепче, а обычный снегопад превратился в настоящую бурю. Это уже не радовало. Так‑то черт его знает, сколько придется ждать «летучку».

Остановились на приличном расстоянии от места встречи. Чтобы не пропустить поезд, не попасться на глаза патрулю и в то же время успеть добежать до состава за пять минут. Впрочем, при такой‑то метели мы могли бы расхаживать прямо под носом у японцев, они бы нас нас один черт не увидели.

Плюхнуться в снег и лежать бревном на морозе – верная смерть. Через час околеешь так, что пальцы не согнуть, а через два заснёшь навсегда. Я огляделся, прикрывая лицо рукавицей от бьющей в глаза ледяной крошки.

– Тимоха, командуй, – велел вахмистру, стараясь перекричать завывания ветра. – Окапываемся.

Пластун, для которого зимние ночевки в полевых условиях были делом привычным еще со времён Первой мировой, тут же взял инициативу в свои руки.

– Парни, слушай мою команду! – пробасил он. – Снег до самой земли не рыть! Оставляем подушку в полштыка. Снег, ежели с умом к нему подойти, тепло держит не хуже бараньего тулупа. Перед собой накидайте бруствер, чтоб только глаза да ствол торчали. И снежком сверху хорошенько притопчите, чтоб не осыпался и форму держал.

Работа закипела. Мои люди, орудуя прихваченными с собой саперными лопатками и широкими тесаками, сноровисто вырыли в глубоком кювете вдоль насыпи длинную, неглубокую траншею. На дно мы щедро накидали елового лапника и жесткого кустарника, прихваченного по дороге, чтобы не лежать на промерзшей ледяной корке.

Сверху натянули куски старого, задубевшего на морозе брезента, которым на лесопилке обычно укрывали доски, и щедро присыпали его свежим снегом для маскировки. Получился эдакий неприметный и вполне сносный снежный бункер. Со стороны насыпи нас было совершенно не разглядеть, а плотный бруствер надежно отсекал ледяной ветер, позволяя хоть немного сохранить крохи тепла.

Заняли свои позиции, затаились.

Сам четвертый разъезд в свете бледной, периодически выглядывающей из‑за туч луны, казался местом, забытым богом и людьми. Настоящая мертвая зона. Эдакий замерзший, гниющий труп былого имперского размаха. Голая степь здесь резко обрывалась, уступая место искусственной железнодорожной насып. Две нитки обледенелых рельсов едва угадывались в белой круговерти. Вдоль путей тянулись покосившиеся телеграфные столбы. Ветер дико гулял в проломах кирпичной кладки водонапорной башни, издавая жуткий, утробный вой, похожий на стон огромного раненого зверя.

Чуть поодаль кривилась путевая будка с наглухо забитыми досками окнами. По обе стороны от насыпи тянулись глубокие водоотводные канавы, в одной из которых мы сейчас и прятались. Дальше, метрах в трехстах за путями, темнела глухая стена лесополосы. Там кривые маньчжурские дубы переплетались с густым кустарником. Отличная позиция для Секача. Местечко гиблое, если здесь кого‑то пустят в расход, весной даже костей не найдут – растащат дикие звери.