Страница 210 из 333
Глава 3
Я с усмешкой посмотрел на Соломона. Ах, старый лис. Он решил меня немножко пошантажировать – сдать своего ручного, прикормленного китайца из новой администрации губернатора исключительно в обмен на откровенную правду о моем подлинном интересе к фигуре Бао Гуйцина. Наивный человек. Искренне думает, что у него это прокатит.
Все‑таки в этой жизни есть вещи, которые никогда не меняются, в какую бы эпоху и в чье бы тело тебя ни закинуло. Элементарную человеческую доброту, сдержанность и показную вежливость люди часто принимают за слабость. Но это недалекие, откровенно глупые люди, а господин Блаун вроде бы не дурак. Что ж он так нелепо косячит?
– Соломон Маркович, а позвольте один деликатный вопрос? Исключительно для общего развития…
Мой голос прозвучал максимально вежливо. Настолько вежливо, что Тимофей настороженно покосился на меня, тихонечко крякнул и незаметно пододвинулся ближе к ростовщику. На всякий случай. Вдруг я решу, к примеру, воткнуть своему зарвавшемуся деловому партнеру серебряную вилку в руку или приложить его физиономией об этот чудесный стол из темного дерева. Казак явно планировал предотвратить сие недоразумение.
Вахмистр уже научился считывать мои интонации. Он прекрасно понимал: так вкрадчиво и вежливо я обычно говорю, когда начинаю по‑настоящему злиться. А злость совсем не делает меня приятным человеком. Скорее наоборот. Просыпается тот самый Инженер из девяностых. Человек, привыкший решать проблемы радикально, жестко, без лишних сантиментов.
– Насколько мне известно, – продолжил я, – истинному сыну Синая всю эту речную благодать употреблять в пищу категорически запрещено строгим законом Моисеевым. Как там у вас в синагоге говорят? Некошерно? Чешуи у осетра нормальной нет, плавников правильных тоже. Однако вы уплетаете роскошную рыбину за обе щеки и не испытываете ни малейших угрызений совести. Заметьте, я ведь не лезу к вам в душу с бестактными расспросами, не требую детального отчета, почему религиозная мораль внезапно исчезла при виде дорогого деликатеса? Так с чего вы решили, будто имеете какое‑то право в ультимативном тоне требовать от меня правды?
Ростовщик медленно поднял взгляд, посмотрел мне в глаза. И явно что‑то там увидел. Возможно, ту самую суть, которую я тщательно прячу за аристократическим обликом молодого князя. Лицо антиквара слегка побледнело. Он понял, что перегнул палку. И что со мной в такие игры лучше не играть.
Старый лис моментально взял себя в руки. Театрально вздохнул, всем своим видом демонстрируя мировую скорбь.
– Ой, Павел Александрович… Ну что вы такое говорите за этот строгий кашрут? – Блаун покачал головой и развел руками, едва не задев изящную фарфоровую чашку. – Посмотрите вокруг, где мы вообще находимся? Харбин – это вам не цветущая Одесса у теплого моря. Здесь умный человек должен ловить момент быстрее, чем простуду. И потом… Если старый, больной Соломон откажется от нежнейшего сунгарийского осетра, а потом упадет в голодный обморок, разве Господу Богу от этого станет хорошо? Я вас умоляю. Кому нужна такая бессмысленная жертва? Бог видит мое чистое сердце, а Моисей… Моисей умер очень давно. И, поверьте мне на слово, ему сильно повезло. Он не знает, сколько Центральное Управление КВЖД берет нынче за аренду приличного жилья в Новом Городе. Бедному Соломону приходится перебиваться с хлеба на воду и с воды на хлеб. Рыба – она и в Китае рыба, особенно если за нее щедро платит русский аристократ. Видите, я честно ответил на ваш каверзный вопрос. Таки и вы можете ответить на мой. Если, конечно, это вам не в тягость.
Ростовщик склонил голову набок. Вид у него стал совершенно невинный, почти сиротский. Он мастерски давал мне понять, что эта длинная, витиеватая и откровенно запутанная речь была лишь его попыткой сдать назад, не потеряв при этом лица.
Я откинулся на спинку стула, несколько секунд молча изучал физиономию Соломона Марковича. А потом решил, черт с ним. Хочет ответы – он их получит. И даже частично почти правдивые. В конце концов, вон как человек напрягся. Осознал свою ошибку. Надо поощрять моменты просветления.
– Ой, Соломон Маркович, – говорил не спеша, в точности копируя тягучую одесскую интонацию самого Блауна, – Вы так долго живете в этом суровом городе, многое повидали, а до сих пор думаете за меня, как за мелкого уличного налетчика с портовой Пристани. Вы спрашиваете, зачем я интересуюсь губернатором Бао? Да затем, что через неделю из нашего цеха выйдет первая партия «Княжеского стандарта». Мы сделаем очень много шума на всем алкогольном рынке, вы сами это сказали. Теперь включите ваш мозг и прикиньте – как быстро генерал‑губернатор узнает, что на окраине Харбина русские беженцы зарабатывают сотни фунтов звонкого серебра? Думаете, он порадуется за нас? Это же деньги, которые наглым образом текут мимо его широкого кармана. Прикинули? Следом подумайте, как скоро Бао Гуйцин придет к мысли, что такая дойная корова нужна ему самому?
Блаун в один момент посерьезнел. Вся его напускная театральность слетела, как ненужная шелуха.
– Вы хотите сказать… – осторожно начал он.
– Я хочу сказать, что не собираюсь сидеть сложа руки и покорно ждать, пока Бао Гуйцин пришлет на лесопилку роту своих гвардейцев с официальным приказом реквизировать все, что там есть. Маршал Цзолинь его безмерно ценит, вчерашняя награда это доказала. А значит, поддержит любые прожекты своего фаворита. Да, мы дружны с господином Дин Сяном, но сами подумайте, насколько радикально отличаются его возможности от возможностей губернатора. Вряд ли сановник пойдет ради наших красивых глаз на открытый конфликт с Бао. Сян, скорее, сам лично приедет и даст нам пинка под зад. Он хорош в решении некоторых вопросов, но нам жизненно необходимо иметь в рукаве пару козырей для предстоящей партии с Гуйцином. Она неминуема. Мне нужен этот ваш Чэнь, чтобы вовремя узнать, когда начнут расти аппетиты Бао. Это даст нам возможность подготовиться. Либо – и этот вариант я тоже серьезно обдумывал – мы сможем попробовать зайти к нему с выгодным предложением до того, как он зайдет к нам со своими солдатами. Чистая, превентивная профилактика цуреса на наши головы. И вы в этом заинтересованы ничуть не меньше моего. Странно, что мне вообще приходится объяснять столь очевидные вещи.
По лицу Соломона было видно – он напряженно анализирует мои слова. Версия с защитой будущих миллионов легла в его еврейскую душу как родная. Особенно сами будущие миллионы.