Маньчжурский гамбит. Пенталогия

Глава 21

С лесопилки я, Тимоха и Манджгаладзе выдвинулись ровно за сорок минут до назначенного времени. Грузинского князя пришлось взять с собой в качестве переводчика. В нашу первую встречу Секач говорил исключительно на китайском. Понятия не имею, это он принципиально кочевряжился или ни черта не знает русского. В любом случае проверять это в момент встречи – идея так себе. Поэтому Михаил поехал с нами.

А вот бойцы под предводительством Осеева выдвинулись раньше. Пешком. Через железнодорожные пути и пустыри. Им нужно было занять позиции, осмотреться и приготовиться.

До Южного оврага добрались быстро. Еремея оставили мерзнуть в перелеске за триста метров до мельницы. Дальше тоже двинули ножками.

Ночь выдалась ясной и злой. Ледяной ветер пробирал до костей. Снег скрипел под ногами так громко, что казалось, наши шаги слышит весь Харбин. Луна висела в небе холодным желтым пятном. Она заливала мертвенным светом развалины старой мельницы.

Мрачное место. Огромный деревянный сруб почернел от времени и сырости. Крыша просела. Половина досок сгнила. Рядом торчат остатки водяного колеса, которое вмерзло в лед небольшой речушки.

– Атмосферненько… – тихо высказался я себе под нос.

– Соглашусь, пожалуй, – кивнул Михаил.

Тимоха покосился на нас обоих, хмыкнул, но от комментариев воздержался.

Подошли к главному входу, осмотрелись. Двери отсутствовали как явление. Причем, судя по всему, давно.

Я прислушался. Ветер завывал в щелях, где‑то наверху скрипела оторванная доска. Больше ни звука. Значит, Черный Секач оказался не таким предусмотрительным, как мы. Решил не заморачиваться с предварительной разведкой. Людей на подстраховку тоже отправлять не стал. Так уверен в себе? Ну или все гораздо проще. Он просто не считает князя Арсеньева угрозой.

Пожалуй, его излишняя самонадеянность мне только на руку. Когда противник недооценивает оппонента, он уязвим. Открывается для неожиданного удара.

Достал из кармана спичечный коробок, вытащил одну спичку. Чиркнул. Поднял над головой. Медленно поводил из стороны в сторону. Три раза. Думаю, Осеев с парнями наше появления и без этих сигналов заметили, но на всякий случай обозначил свое присутствие, как договаривались.

Со стороны примыкающего к мельнице оврага, сквозь завывания ледяного ветра донесся едва уловимый двойной свист. Короткий и сухой, больше похожий на вскрик какой‑то очумевшей птицы. Потому как ни одно нормальное пернатое в такую холодину свистеть не будет.

Осеев на месте. Периметр под контролем. Сигнал принят.

Мы втроем вошли внутрь мельницы, в основное помещение. Запах здесь стоял удушливый, тяжелый, даже несмотря на мороз и сильный ветер. Смесь вековой гнили, мышиного дерьма и слежавшейся мучной пыли, которая за годы намертво въелась в поры дерева.

Я огляделся по сторонам. Хотел оценить местечко, выбранное для встречи.

Мельница явно строилась на совесть, из массивного бруса, но время и мародеры сделали свое дело. Сквозь дыры в просевшей крыше и широкие проломы в стенах, откуда давно выдрали доски на растопку, внутрь пробивался холодный лунный свет. Он падал косыми, мертвенно‑бледными полосами, разрезая густую темноту помещения на асимметричные куски.

В этом рваном освещении проступал мертвый скелет старого производства. Над головой хищно скалились обломанными зубьями огромные деревянные шестерни. С балок свисали остатки загрузочных бункеров, похожие на уродливые разинутые пасти.

– Хоть сейчас бери и снимай ужастики, – хмыкнул я вслух.

– Кого снимай? – искренне удивился вахмистр.

– Да так, мысли вслух. Не обращай внимания.

– Поди опять ваша эта французская литература, – с осуждением констатировал пластун, – Слава богу, хоть тут перестали маяться ерундой. А то раньше чуть солнце встало, а вы уже с очередным романом. Надо же, кто бы мог подумать, ваше сиятельство, что болезнь так вам на пользу пойдет.

– Ага. И не говори, – согласился я.

Прошли еще немного вперед. Буквально несколько шагов.

Под сапогами угрожающе пружинили и поскрипывали подгнившие половицы. Приходилось ступать аккуратно, перекатывая вес с носка на пятку, чтобы случайно не провалиться в подклет к замерзшим валам.

Тимоха двинулся следом. Бесшумно, как здоровенный хищник, типа леопарда или очень большой рыси. Его дыхание вырывалось из‑под усов ритмичными, сизыми облачками пара. Вахмистр повел широкими плечами, сбрасывая мышечное напряжение, чуть распахнул полы шинели – ровно настолько, чтобы рука в любой момент могла без задержки скользнуть к рукояти кинжала или револьвера. Тот факт, что на встречу я разрешил казаку не надевать пальто, радовал его неимоверно.

Михаил осторожно двигался за нами.

Обогнули массивный постав – рассохшийся дубовый короб, скрывавший внутри неподъемные каменные жернова. Остановились в самом центре зала, на небольшом пятачке, свободном от обломков дерева и ржавых стяжек. Аккурат между двух толстенных несущих столбов. Лунный свет из широкого пролома в фасаде падал сюда ровным, холодным пятном.

Я встал прямо в этот свет, даже не пытался прятаться в тенях.

– Ваше сиятельство, вы сейчас отличная мишень для опытного стрелка, – мрачно высказался Тимофей, – Может, все‑таки отойдем туда, где темнее?

– Нет, Тимоха. Пусть видят, князь Арсеньев не боится хунхузов и по углам не прячется. У них же мышление… – Я усмехнулся, покачал головой, – В некотором роде как у детей. Если соперник ведет себя нагло, уверенно, значит с ним можно вести переговоры. Достоен.

– Вам виднее, конечно, – Тихо буркнул казак, – Но глядите, ежели разбойники вас ранят, или, упаси господи, убьют, и на том свете покоя не дам. Буду ходить след в след и зудеть вам прямо в ухо: " А я говорил!"

Началось самое паршивое ожидание. Времени до полуночи оставалось минут десять, но даже они показались мне слишком долгими.

Мороз крепчал. Он забирался под шубу, колол лицо мелкими иголками. Пальцы начали неметь от холода. Я медленно сжимал и разжимал кулаки. Разгонял кровь. Тимоха стоял рядом. Неподвижный, как скала. Казак, в отличие от меня, ждать умеет хорошо. Пластунская выучка.

Михаил тоже молчал, задумавшись о чем‑то своем. Может, опять вспоминал дом, не знаю. А может до сих пор не мог найти консенсус с собственной совестью, продолжал переживать за судьбу китайских чиновников. Такое тоже может быть. По крайней мере выглядел грузинский аристократ непривычно молчаливым и грустным.