Страница 42 из 93
* * *
На следующий день Железманов, Анисимов и Фон-Лизге начали работать с девицами из дома свободной любви на Польской. Занимательные это были беседы. Девушки вели себя по-разному: одни строили из себя светских барышень, скромненько посматривали в пол, другие жеманились, стреляли глазками, правда, делали это не так вульгарно, как портовые девицы, но все же достаточно откровенно давали понять, что готовы оказать небольшую услугу, если не будут приставать с вопросами.
Железманову достались как раз две жрицы любви двух разных сортов. Первая с профессиональным псевдонимом Жозефина вела себя скромно, говорила, потупив глазки в пол и комкая в руках платочек. На первый взгляд можно было подумать, что она совершенный новичок в этом некрасивом бизнесе, только вчера по недомыслию попала в дом на Польской. Однако по билету было видно, что она уже опытная, услуги оказывает более четырех лет.
– Рассказывай, приходил к тебе такой клиент – Канторер Моисей Яковлевич? – спрашивал Петр Андреевич.
– Да откуда я знаю, нам имен знать не велено, – с видом гимназистки отвечала барышня. На вид ей было лет двадцать – двадцать пять. Железманов точно знал, что ей девятнадцать.
– Его еще кличут Франтом, выглядит соответственно: одет элегантно, одежда у него от Бродского, шляпы от Скроцкого, курит гаванские сигары. Специально заказывает их у контрабандистов. Подумай, может знаешь такого.
«Гимназистка» пожала плечами и даже попыталась изобразить что-то вроде всхлипывания:
– Что вы ко мне, барин, пристали, не знаю я ни за какого Франта, господа, они говорить не любят. А к нам только хорошо одетые приходят.
– Слушай, Акулина, чего ты виляешь? Я бы советовал задуматься о своей судьбе, – попытался надавить на личные обстоятельства Железманов.
– Жозефина я, – опять изобразила всхлип девица.
– Да ладно, ты такая же Жозефина, как я Наполеон Бонапарт, вон в бланке сказано, что крестили тебя Акулиной.
– Кто? – не поняла жрица любви.
– Что кто?
– Ну этот, как вы сказали, Наполеон!
– Да был такой человек, – ответил Петр. Ему было не до тонкостей французской истории и сложных перипетий любви великого императора. Поэтому просвещать собеседницу он не собирался. Он решительно вернулся к предмету беседы: – Слушай, Акулина, ты думаешь, я не знаю, что на Польской уже несколько лет клиентов обслуживаешь? Тебе на покой не пора? Сколько времени на тебя еще спрос будет? Куда тогда пойдешь? В порту будешь стоять? Поверь, там не так комфортно и клиенты у тебя будут не такие изящные и вежливые, а грубые матросы. Замуж тебя уже никто не возьмет, я думаю, что ты и рада домой вернуться, да не можешь – стыд мучает! Ведь родные наверняка даже не знают, чем ты тут занимаешься. Приехала откуда? – Петр не сомневался, что девушка была приезжая: в ее речи почти не присутствовало традиционных одесских оборотов.
Светлая кожа, речь с южным акцентом позволяли предположить, что Акулина была неместная. Сколько таких вот наивненьких каждый год приезжали в город в поисках заработка, поступали в горничные, белошвейки, модистки, работали на фабриках. Тяжелая работа изводила тело и душу, некоторым вообще не удавалось найти место, взятые из дома деньги быстро заканчивались. А если случалось потерять паспорт или его крали… Вот и становились девушки жертвой соблазна внешне беззаботной и легкой жизни. Каждая содержательница дома терпимости имела набор верных приемов для соблазнения новеньких: демонстрировала красивые платья (ну как тут устоять, наряды для женщины всё!), угощала сладостями, а для той, которая несколько дней и не ела толком, тарелка хорошего супа уже могла стать решающей, поила вином. Формально никто не запрещал девушке в любой момент порвать с порочным ремеслом, заявить об этом в полицию и обменять свой желтый билет на обычный паспорт. Но куда ей идти? Да и во многих случаях это было невозможно: содержательницы домов терпимости с ловкостью опутывали девушек системой штрафов, выплат, и в подавляющем большинстве все они были в долгах перед хозяйкой. Поэтому большинство проституток заканчивали свою жизнь на самом дне, умирая от букета болезней в достаточно раннем возрасте.
Акулина это знала не хуже Железманова. Перспектива раннего конца не могла не страшить ее. Поэтому она волей-неволей пошла на контакт.
– Из Бессарабии я, там я на хуторе жила с родителями, сестрами и братьями, – выдавила она из себя. По изменившемуся тону было видно, что сейчас она не пытается отделаться от следователя, а говорит правду.
– А потом ты чуть подросла и родители решили, что тебе надо в город на заработки ехать, мол, трудно вас всех детей прокормить, – продолжал следователь.
– Да, так и сказали, что, мол, не зря тебя в школу учиться отдавали, я теперь могу найти приличное место. А я впрямь в школу ходила, несколько классов закончила, читать дюже люблю. Вот мне дома и сказали, что, мол, поступишь в услужение к какой-нибудь даме и будешь ей книжки читать. Я и поехала в Одессу…
– Места компаньонки ты, конечно, не нашла, – Железманов даже не спрашивал, он утверждал, он не сомневался, что именно так и было. И он не ошибся.
– Нет, не нашла, поступила к одной модистке, вначале думала – повезло: она временами такая ласковая, хотя и строгая, требовала, чтобы мы от работы не отлынивали, работали много, – со вздохом продолжала повествование Акулина.
– А платила мало, – подначил Железманов.
– Да, я домой обещала деньги посылать, но у меня это получалось не очень. А тут меня хозяйка однажды с собой в гости позвала. Сказал, мол, пойдем в гости к хорошим людям, чаю со сладостями попьем.