Страница 22 из 93
* * *
Самому Петру тоже надо было отправляться в дорогу. Тогда еще не летали самолетами. До Одессы можно было добраться только по железной дороге. Сев в поезд, Железманов с ностальгией перебирал детские воспоминания об этом городе. Вспоминал, как с Мишей и одесскими мальчишками ходил купаться на море, ловил рыбу, глазел на рыбные ряды на Привозе, лазил в катакомбы. Он был весь в нетерпении, встреча с Одессой ему представлялась как свидание с хорошим добрым другом, с которым долго не виделись, но память трепетно хранила каждое мгновение, проведенное вместе. На перрон одесского вокзала молодой человек вступил в радостном возбуждении. Тогда еще не была написана знаменитая песня об этом городе, которую проникновенно исполнял один из самых известных одесситов, Лазарь Вайсбе́йн, больше известный под псевдонимом Леонид Утесов, и которая сейчас встречает и провожает на вокзале гостей Южной Пальмиры. Однако именно что-то подобное звучало в душе Железманова: «Есть город, который я вижу во сне / О, если б вы знали, как дорог / У Чёрного моря явившийся мне / В цветущих акациях город». Хотя акациям цвести было немного рано, но вот каштаны старались во всю. На вокзале молодого человека встречали: гимназический друг Миша приехал на вокзал. Петр не сразу в толпе встречающих увидел его, некоторое время он растерянно озирался, пока не услышал за спиной:
– Петь, так ты чуток обернись. Шоб начальство за тебя узнавало так, как ты меня сегодня узнал.
Железманов обернулся и наконец признал во франтоватом, модно одетом молодом человеке своего друга. Мужчины с радостью стали пожимать друг другу руки, обниматься.
– Ты совсем не изменился, – констатировал Миша. – Поди таким же серьезным остался? Вначале геометрия, география, потом Жюль Верн.
– А как же! У меня профессия серьезная, – улыбнулся Петр Андреевич. – А ты пополнел, в гимназии тощим был, как и я. А сейчас растолстел, вот скоро щеки будут из-за спины видны. Наверное, кухарка тетя Соня по-прежнему на высоте?
– А то! Одесса без покушать – это не Одесса. Сейчас оценишь сам! Пошли, шо тут стоять, как платан на проспекте.
Приятели подхватили вещи и пошли к выходу с вокзала, где всегда дежурили извозчики. Проезжая по городу, Петр все время вертел головой, подхлестывая поток воспоминаний. Тенистые улицы, дома, обвитые виноградом, роскошные платаны, именуемые в Одессе бесстыдницами, – все это вызывало прилив ностальгических чувств.
– Ну как, сильно изменилась красавица Одесса?
– И да, и нет. У меня такое чувство, что я никуда не уезжал, как будто вчера проезжал по Новорыбной. В то же время есть что-то новое, непривычное, – поделился впечатлениями Петр.
– Конечно, город как человек – не может не меняться. Вот и улица, по которой мы едем, уже не Новорыбная.
– Да? А какая?
– Она совсем недавно была переименована в Пантелеймоновскую.
– А почему?
– Вот видишь купола собора? Это недавно построили. Пантелеймоновское подворье это. Поэтому и улицу переименовали.
– Я вижу, без меня здесь многое поменялось.
– Конечно. Тут порой развивались такие драматические события.
– Ты в девятьсот пятом здесь был?
– Ага, осенью, когда стреляли, погромы шли, так жутко было. Я иногда из дома боялся отойти. И не потому, что страх за себя был. Я реально опасался за своих родных и за то, чтобы они от страха за меня не умерли. Моя тетя так переживала за меня!
– Как вас погромы обошли?
– Так мы же вроде как православные, – с ехидцей ответил Берштейн.
Петя растерянно замолчал. Он неосторожно затронул болезненную тему для семьи Берштейн. Семья была еврейская. И если в Одессе, где евреев было более трети, это не создавало особых проблем, то в целом отношение в царской России к евреям было не самое благожелательное. Власть устанавливала для них целый ряд ограничений: нельзя было селиться, где хочешь, существовали сложности при получении образования, особенно верхнего, как говорили в Одессе, то есть высшего. Причем ограничения проводились именно по религиозному принципу, а не по национальному. Поэтому многие евреи отказывались от своей традиционной веры и переходили из иудаизма в православие. Таких называли выкрестами. Вот семья Миши как раз и была такими выкрестами. Это и спасло семью от погромов 1905 года, которые тогда поразили всех своей жестокостью. Убивали даже женщин и детей.
Коляска свернула с Пантелеймоновской на Преображенскую улицу. Мимо поплыли знакомые дома, магазинчики. Вдали был уже виден купол одесского кафедрального Спаса-Преображенского собора. Почти приехали. Семья Берштейн жила в доме Щербакова на улице Нежинской. В доме гостя ждали. В том числе и кухарка тетя Соня. С детства она запомнилась мальчику умением вкусно и разнообразно готовить. Ее вертуты, форшмак, вареники с различной начинкой, дергуны Петя вспоминал всю зиму. И сейчас, увидев молодого человека, она воскликнула в своем репертуаре:
– Паныч приехал. И таки опять тощий, как самый мелкий бычок на Привозе. Таки разве можно быть таким худым?
– Спасибо за заботу, тетя Соня. Я не тощий, я стройный, – попытался отбиться Железманов, хотя прекрасно понимал, что его ждет атака лучших в одесской кулинарной традиции блюд. Кухарка всегда заботилась о мальчиках, иногда уделяя им даже больше внимания, чем родители. Поэтому среди многочисленных подарков для родни Миши им был приготовлен презент и для тети Сони: небольшая коробочка с коломенской пастилой фабрики Чубрикова. Петр выбрал один из наиболее дорогих сортов с романтичным названием «Амурное послание» с кедровыми орехами. Тетя Соня была очень тронута, хотя удивить одесситку сладостью трудно: Одесса всегда предлагала разнообразный ассортимент сладкоежкам – тут вам и французские булочки, и турецкая баклава, и русские пирожки с яблоками, вообще все, что может пожелать даже самая привередливая душа.
После обеда, который собрал лучшие изюминки одесской кухни – форшмак и фаршированную рыбу, Петр и Миша вышли во двор с намерением чуть-чуть прогуляться по центру города. Тут его встретил еще один одессит: неожиданно на середину двора вышел черно-белый кот. Присмотревшись, Железманов узнал зверя:
– Слушай, Миша, а этот не тот котенок, которого мы тогда чуть в полет на воздушном шаре не отправили?