Страница 73 из 75
Дьявол или бес до меня довёл?' — а на экране, действие стало уже совсем откровенным. Там была страстная, агрессивная, быстрая прелюдия к сексу, где мы с Мэри сплетались в объятьях и пожирали друг друга поцелуями.
Короткая была сцена, мимолётная, так же, как и тот речитатив, которым зачитывались слова куплета. А потом проскочил кадр с женской изящной ручкой, что-то подсыпающей в бокал. И целая сцена, как Маверик, точно такой же, как песню назад, появляясь из тени, что-то даёт Мэри, после чего, опять прячется и исчезает в тенях.
И в глазах Алины, широко распахнувшихся, отразилось понимание. Точнее, я бы даже сказал, озарение. Он, похоже, поняла, так как, в следующее мгновение от неё плеснуло холодной яростью. И… и всё. Она успокоилась, став такой же собранной и холодной, как всегда.
А вот Борятинская, стоявшая здесь же, в этой же толпе, не знала, куда себя деть от стыда. Она оглядывалась по сторонам, пытаясь понять, как реагируют окружающие, смотрят ли они на неё, осуждают ли. Но нет, они все смотрели только на сцену. Их внимание принадлежало мне. И только за счёт подпитки этим вниманием, я всё ещё продолжал отчаянно сопротивляться Кощею. Продолжал петь.
— 'Кто тебя, коварная, даровал? (Па‑Па‑Па…)
Падай на кровать, начинай с меня довольно
Между нами пара часов (Это мало, е‑е)
Поцарапай да покусай
Это не больно
Клацает затвор от оков…' — из-за борьбы за своё тело с Кощеем, я не мог толком сосредоточиться, поэтому, на такие же сильные и масштабные сцены, как раньше, с тем же «отключением» солнца меня не хватало. Всё, что я мог, это только продолжать петь и проецировать образы на экран позади себя. С другой стороны, сейчас хватало и этого.
И на экране агрессивная прелюдия к сексу добралась до кровати и переместилась в горизонтальную плоскость. А потом, акцентированно лязгнули цепи, тянущиеся от моих рук к кровати. Цепи, которые я пытался сбросить, порвать, выдернуть, но не мог. И я бился в этих цепях. Правда, всего пару кадров, мимолётно, а потом снова была страстная прелюдия… нет, точнее, уже, вполне себе секс в позе «наездницы». Со страстным выгибанием спины девушкой, с отбрасыванием ей назад волны длинных светлых волос, с обнажением груди её и длинными кровавыми царапинами от когтей на моей.
И всё это длилось до самого конца последнего припева. И только в самом конце, буквально последними кадрами появился я, всё так же прикованный цепями к кровати, довольно длинными, чтобы на ней сесть, но не позволявшими с неё подняться, устало и в отчаянии, падающий на эту кровать, поворачивающий голову в сторону и смотрящий на маленькую фотографию Алины.
Всё. Музыка стихла. Экран снова сменился смайликом, а после и вовсе погас, рассеялся. Я опустошённо выдохнул, и контроль над телом потерял. Всё, что я хотел, я сделал. Всё, что хотел, показал. А, главное — понял: что этому контролю возможно сопротивляться. А, если это возможно, то я и дальше буду это делать. Стараться, пытаться, биться, снова и снова, пока не смогу побороть захватчика окончательно. Теперь я видел — то реально.
И Кощей понял, что я это видел. И он тоже станет теперь намного злее и намного опаснее. А, значит, нам предстояла вскоре серьёзная битва. Теперь уже настоящая, а не как раньше, с «Ослом и Шреком».
Глава 26
* * *
За мои хулиганские выходки с песнями мне никто ничего не сказал. Да, и кто бы посмел что-то высказать Императору? Серьёзно? Думаете, нашлись бы такие смельчаки? Последний — вон, на этом же поле, совсем недавно, на землю пеплом осыпался. Других, подобных ему, не имелось. Остальные, даже, если что-то вякнуть бы и хотели, свои хотелки держать при себе умели. Прекрасно понимали, насколько молчание, в этом случае, продлевает жизнь.
Кащей задерживаться на полигоне не стал. Когда я закончил петь, а он вернул-таки себе полный контроль над моим телом, то резким взмахом руки развеял все экраны, обвёл всех злым пристальным взглядом, видимо, тех самых «смельчаков» искал, которые решились бы на вяканье. Не нашёл — даже Борятинский Фёдор Юванович, хоть и стоял бурый от стыда и хмурый, как туча, язык свой себе в жопу засунул, не посмел предъявить диктатору претензий за публичный позор своей дочери. Но обиду затаил точно.
Что ж, буду помнить, что теперь к нему спиной лучше не поворачиваться.
А Кощей, закончив свой поиск «смельчаков» и, так никого и не отыскав, взмыл в воздух и улетел в сторону города.
Я? Я тоже внутри не отсвечивал, оставив свои «Ослиные замашки». Тихо сидел, с разговорами не лез, инициативы к общению не проявлял. Вообще, делал вид, что прошедший концерт, и вся борьба с ним связанные истощили меня до крайности, и теперь у меня нет сил даже на то, чтобы «подать голос».
Частично, это истине соответствовало. Сил ментальных у меня борьба действительно забрала препорядочно — Кощей был сильным противником. Очень сильным. Не зря же он этот Аспект Дара вообще смог, в своё время, в себе открыть? Но, всё-таки, только частично. Ведь, был ещё и допинг в виде концентрированного потока внимания, направленного на меня. И сил я получил в разы больше, чем на борьбу потратил. Поэтому, затих и не отсвечивал я сейчас не из-за слабости, а, скорее уж наоборот — старался не привлекать внимания к тому, сколько всего мне удалось «нахомячить», сидел и «переваривал», готовился к «последнему и решительному», чуял, что вскоре уже его час настанет — не могло это противостояние длиться бесконечно — не получался у нас с ним симбиоз, ни под каким видом не получался. И тот, кто никогда не лишался контроля над собственным телом, никогда не поймёт меня, почему. Ведь, он не чувствовал, насколько это страшно, противно, мучительно, дискомфортно. И какой глубокой ненавистью ты пропитываешься к сделавшему с тобой это захватчику. То, что я вообще мог общаться с ним «улыбаясь», говорит только о степени моего самоконтроля и умении выжидать нужного момента, а вовсе не о том, что я сдался или смирился со своим положением.
Вечером, Кощей пришёл в покои Борятинской и оттрахал её. Тут иного, более приличного слова не подберёшь, так как не было в том действии ни нежности, ни ласки. Зато агрессии, властности и чувства доминирования и собственничества было столько, что той оставалось только кричать, стонать, биться в судорогах удовольствия и терпеть.