Знамя

И мальчишка верил, и держался на этой вере, как держались все, кому Корнев нёс уверенность в близком рассвете. А Корнев возвращался к столу, к следующему, потому что поток не иссякал, а высоты ещё не были взяты, и каждый час уносил тех, кого он не успевал, и приносил тех, кого ещё можно было успеть вырвать у смерти на пороге Победы.

Высоты взяли за несколько дней — кровью, но взяли. И дорога на Берлин открылась.

Корнев стоял на отбитой, перепаханной гряде, с которой уже виден был — в дыму, в апрельском мареве — Берлин: распластанный по горизонту огромный город, окутанный гарью, гудящий от бомбёжек и канонады, — логово, к которому он шёл три с половиной года, от воронки на Богородицком поле.

— Вот он, Гриша, — сказал Корнев подошедшему сыну, чёрному от копоти, живому. — Берлин. Дошли. Видишь? — Он смотрел на город. — Туда мы и шли. От той воронки, где я тебя в первую минуту перевязывал, помнишь? Ты спрашивал — правда наши Москву не отдадут. Я сказал — не отдадут, погоним, до Берлина дойдём. Мальчишка был, помирал, не верил. А вот — стоим. На пороге Берлина стоим. Дошли.

Гриша смотрел на город, и в глазах его, повзрослевших, прокалённых, стояли слёзы, которых он не стыдился.

— Дошли, батя, — сказал он тихо. — От воронки той — до сюда. Кто б поверил. — Он сглотнул. — Жалко, Степан Игнатьич не дошёл. Чуть-чуть не дотянул. И Тимошка. И все наши… Им бы на это поглядеть.

— Поглядят, — сказал Корнев. — Через нас — поглядят. Я их всех донесу до того дня, Гриша. До знамени. По именам. Они с нами в Берлин войдут — все, кто лёг по дороге. Я обещал. — Он смотрел на дымящийся город. — Осталось немного, сынок. Самое тяжёлое — уличный ад впереди, город этот зубами драться будет, до последнего. Но конец близок. Войдём — и кончится. Знамя поднимем. И — всё. Победа.

Он смотрел на Берлин, и та холодная, знающая часть мозга отсчитывала последние дни: штурм города, уличные бои, рейхстаг — самый конец апреля; знамя — тридцатого, в ночь на первое мая; капитуляция гарнизона — второго; и Победа — девятого. Считаные дни оставались. Считаные дни — и три с половиной года, и тысячи вёрст, и длинный список имён — всё сходилось сюда, к этому дымящемуся на горизонте городу.

И где-то там, в этом городе, в последней норе, ждал майор Майнхард — последний узел, который предстояло развязать. Корнев чувствовал это всем тем чутьём, что слышало беду и судьбу раньше головы. Их встреча была близко. В горящем Берлине. В самом последнем акте.

— Идём, Гриша, — сказал Корнев, отворачиваясь от города. — Готовь людей. И себя. Последний рывок — самый трудный. Но последний. За ним — конец. И знамя.

А над взятыми высотами, над дорогой к Берлину, стояло дымное апрельское небо сорок пятого, и впереди, на горизонте, ждал город, в котором война должна была кончиться — кровью, огнём и красным знаменем над поверженным логовом.