Страница 44 из 48
ГЛАВА 35
ГЛАВА 35
ГЛАВА 35
Яна
Я не собиралась приходить к ней. Ни в первый день. Ни во второй. Ни вообще. Не из благородства даже. Из стыда. Потому что какой бы правдой ни было то, что между мной и Максимом не было розовой любви, всё равно существует ребёнок. А значит, существует и моя часть в разрушении чужого брака, какой бы мёртвой ни была его сердцевина задолго до меня. Но потом я увидела новый вброс. Потом ещё один. Потом Людмила Прохоровна через Зою Семёновну передала, что «нам всем сейчас важно сохранять достоинство и единый тон». Нам. Единый тон. Я так разозлилась, что впервые после родов захотелось не плакать, а бить. Потому что нет. Я не их тон. Не их семья. Не их пиар-лечение.
Я взяла адрес у того самого водителя, которого однажды подвозила из клуба, когда Максим не смог забрать бумаги. Да, это тоже было грязно. Да, у меня не было права. Но иногда женщина идёт не за правом, а за последним куском собственной порядочности, который ещё можно спасти. Анастасия открыла дверь сама. И я сразу поняла, почему Максим так на неё смотрел даже в те моменты, когда пытался делать вид, будто нет. Красота здесь была не главной. Главное — осанка. Тишина в лице. Внутренний стержень, который только сильнее проступает после боли. У неё были глаза женщины, которая уже слишком много узнала за слишком короткое время.
— Я не пришла оправдываться, — сказала я, когда она закрыла дверь.
— Это разумно. Я бы не слушала.
Я кивнула. Честно.
— Я пришла сказать, что вбросы — не от Максима.
— Я знаю.
— И не от меня.
— Это тоже понятно.
Она стояла напротив и не предлагала сесть. Правильно. Я бы тоже не предлагала.
— Это Людмила Прохоровна, — сказала я прямо. — Или люди по её поручению. Она звонила мне. Не раз. Давала понять, какую версию лучше держать.
В лице Анастасии ничего не дрогнуло. Только глаза стали темнее.
— Зачем вы это мне говорите?
Хороший вопрос. Точный.
— Потому что я не хочу быть частью этого окончательно, — ответила я. — Я и так уже в слишком многом ею стала.
Она смотрела молча. Мне пришлось продолжать.
— Я не знала про медицинскую историю. Вообще. Ни про вас, ни про клинику, ни про то, что свекровь… простите… что Людмила Прохоровна туда лезла. Но я знаю другое: она хотела внука любой ценой. И, когда узнала, что я беременна, воспринимала меня не как женщину Максима. Как… контейнер с результатом.
Слово повисло в воздухе мерзким, почти телесным унижением. Анастасия отвела взгляд. На секунду. И этого хватило, чтобы я поняла: удар попал не только в меня. Потому что контейнером, по-своему, делали нас обеих. Только по разным сценариям.
— Почему вы остались? — спросила она тихо.
Я усмехнулась безрадостно.
— Спросите честно или красиво?
— Честно.
Я кивнула.
— Потому что влюбилась не туда. Потому что забеременела. Потому что когда женщина ждёт ребёнка, ей легче верить не в правду, а в то, что мужчина однажды выберет не страх, а её. И потому что он… — я запнулась, — он правда хотел этого мальчика. До дрожи. До темноты в глазах. И это очень опасная вещь — видеть в мужчине такую настоящую потребность. Кажется, что рядом с ней есть место и тебе.
Она молчала. Я тоже. Потом добавила:
— Но меня он тоже не выбрал. Если вам от этого хоть сколько-нибудь легче.
Анастасия подняла на меня глаза. И впервые в них было не только презрение. Боль. Резкое женское узнавание боли в другой женщине. Не дружба. Не прощение. Но узнавание.
— Мне не легче, — сказала она. — Просто теперь ещё грязнее.
Да. Именно.
— Ещё одно, — сказала я. — Если вы пойдёте публично, я не буду вас топить. Что бы ни сказала его мать. Что бы ни потребовал Максим. Я не скажу, что вы знали.
Теперь она смотрела уже совсем иначе. Не мягче. Трезвее.
— Почему?
— Потому что это будет последняя ложь, которая добьёт всех нас. А я больше не хочу жить внутри чужой системы, где правду выдают порциями как награду.
Тишина. Потом Анастасия медленно кивнула.
— Спасибо.
Одно слово. Но сказанное женщиной в её положении, оно стоило больше, чем любое великодушие. Я развернулась к двери. Уже на пороге она спросила:
— Вы его любите?
Я замерла. Потом ответила честно:
— Уже меньше, чем боюсь стать такой же сломанной, как вы были рядом с ним.
И ушла, не обернувшись.