Страница 30 из 48
ГЛАВА 21
ГЛАВА 21
ГЛАВА 21
Максим
Утром я приехал к матери раньше десяти. Не потому что спешил. Потому что не мог больше ждать. Дом встретил меня тем же, чем встречал всегда: тишиной, идеальным порядком, тяжёлым запахом дорогого дерева и цветочных композиций, которые менялись по сезону, но никогда — по смыслу. Здесь всё было выверено. Как и сама Людмила Прохоровна. Она ждала меня в малой гостиной. Сидела у окна в светлом костюме, с чашкой чая, словно мы собирались обсуждать фонд или благотворительный вечер, а не, возможно, самое грязное предательство в истории нашей семьи.
— Ты пунктуален, — сказала мать.
Я не сел.
— Что ты скрыла от Насти?
Она подняла на меня глаза. Спокойные. Светлые. Бесконечно холодные.
— Я не люблю истеричный тон с утра.
— А я не люблю, когда за моей спиной лезут в мою семью.
— Твоя семья, Максим, — это то, что я строила задолго до того, как ты привёл в дом девочку с красивыми глазами и пустыми руками.
Вот так. С места. Без разминки. Я медленно сжал кулак.
— Ответь на вопрос.
Мать поставила чашку на блюдце.
— Я никогда не скрывала от тебя, что считаю ваш брак ошибкой.
— Это не ответ.
— Это начало ответа. Ты хотел женщину, которая тебя боготворит. Тебе было лестно играть в спасителя, покровителя, создателя новой жизни для талантливой, но слишком мягкой девочки. Я предупреждала: такие женщины хороши для романов, но не для династии.
Я подошёл ближе.
— Что. Ты. Сделала.
Она вздохнула. Не испуганно. Устало, как будто я вынуждаю её проговаривать очевидное.
— Я сделала то, что должна была сделать старшая женщина в семье, когда увидела, что время уходит, а ты живёшь в иллюзии.
Кровь стукнула в висках.
— Конкретно.
— Я разговаривала с врачами.
— Зачем?
— Затем, что мне нужна была правда, а не ваши красивые надежды. Ты не способен был смотреть на ситуацию трезво. Она — тем более. Ты всё откладывал. Она всё терпела. Кто-то должен был взять ответственность на себя.
Я почувствовал, как во мне поднимается что-то почти незнакомое. Не просто злость. Отвращение.
— Ты получала её медицинские данные без неё?
— Я получала информацию, необходимую для защиты интересов семьи.
— Это не семья. Это преступление.
Она даже не дрогнула.
— Не будь смешным.
— Что ты скрыла?
На этот раз мать посмотрела прямо. Слишком прямо.
— Я скрыла не факт. Я скрыла акценты.
Я замер.
— Что это значит?
— Это значит, что у Анастасии действительно были сложности. Но не настолько безнадёжные, как она в какой-то момент начала думать. И уж точно не в той степени, чтобы ты разрушал себе жизнь ожиданием чуда, которое можно было и не ждать.
Холод в груди стал почти физическим.
— А у меня?
Мать отвела взгляд к окну. На полсекунды. Но этого хватило.
— У тебя тоже были вопросы по части обследований, — сказала она сухо. — Временные. Корректируемые. Неприятные для мужского самолюбия. И я посчитала, что не стоит превращать это в дополнительный рычаг давления на ваш брак.
Я не сразу понял смысл услышанного. Потом понял. И мир стал другим. Я сделал шаг назад.
— Ты… — Голос сел. — Ты позволила ей думать, что проблема в ней.
— Я позволила ситуации развиваться в том направлении, которое было наименее разрушительным для семьи.
— Для семьи?
Я рассмеялся. Резко. Коротко. Так, что у самого по спине пошёл холод.
— Ты называешь это защитой семьи? Ты годами смотрела, как она ненавидит себя. Как ходит по клиникам. Как считает себя пустой. И молчала?
— А что изменилось бы, скажи? — впервые в голосе матери звякнул металл. — Ты бы смирился? Принял? Отказался от мысли о наследнике? Нет. Ты бы просто мучился ещё сильнее. А она получила бы лишнюю почву для жалости к себе.
Я смотрел на неё и в какой-то момент перестал узнавать. Или, может, наоборот, впервые увидел без привычного детского фильтра.
— Ты чудовище, — сказал я.
Людмила Прохоровна побледнела. Совсем чуть-чуть.
— Следи за словами.
— Нет. Это ты следи. Потому что если Настя узнает, что ты вмешивалась…
— «Если»? — перебила она. — Не обманывай себя, Максим. Судя по твоему лицу, она уже узнала достаточно.
Тишина. Абсолютная. Я почувствовал, как воздух в комнате становится тяжёлым, вязким, почти несъедобным. Она права. Если я уже пришёл с такими вопросами — значит, и Настя уже где-то рядом с этой правдой. И тогда у меня оставался только один вопрос. Самый страшный.
— Ты уверена, что я сам знал всё?
Мать посмотрела на меня странно. Почти с сожалением.
— Нет, сын. Ты не знал всего. Но ты слишком долго позволял другим жить вместо себя, пока был занят своей империей.
Удар был точным. Почти хирургическим. И поэтому особенно невыносимым. Потому что в этом тоже была правда.