Имя в барьере

Глава 17: Галерея с хорошей слышимостью

До рассвета оставалось часа два, когда Нутт впервые сказал:

— Это не влезет.

Он сказал это тоном человека, который уже трижды мысленно похоронил нас в разных архивных шкафах и теперь выбирал, где будет лучше вентиляция.

Мы стояли за рейтинговой доской.

С лицевой стороны галерея была гордостью Первого Ранга: стекло, медные направляющие, имена, сияющие так аккуратно, будто честность можно было натереть до блеска. С обратной стороны она выглядела как очень дорогая кухонная полка после плохого ремонта. Шестерни, тонкие цепочки, карманы для сменных пластин, пыль и паутина расписаний, застрявших в щелях за прошлые годы.

— Влезет, — сказала Шева.

— Бумага толще служебной.

— Тогда сложи.

— Если сложить, рамка заест.

— Нутт, я верю в тебя. Ты человек, который однажды спрятал четыре флакона редких чернил в подставке для зонтов.

— Это была вынужденная мера.

— Все лучшие преступления так начинаются.

Нутт поправил очки и посмотрел на нас с несчастным достоинством.

— Я не преступник.

— Пока плохо стараешься, — сказала Шева.

Эвран стоял у входа в галерею и слушал коридор. Старостинский знак он не прятал. Наоборот, оставил на виду, чтобы любой дежурный сначала вспоминал расписание, потом уже собственную подозрительность. У Эврана это получалось лучше, чем у меня дышать спокойно.

Я держала стопку копий. Выпускные ведомости за десять лет, куски почтовых реестров, формулы стандартных ответов семьям, обрывки лазаретных дат. Не полный приговор. Полный приговор в Академии лежал где-то у Ордиса в столе, рядом с хорошими перьями и дурными намерениями. У нас была цепочка. Рваная, зато настоящая.

Нутт вставил первую тонкую пластину в боковой карман механизма.

— Если доску обновят при первом колоколе, нижняя рейка прокрутится и выдвинет служебную полосу.

— С чем? — спросила я.

— С несуществующими назначениями. Потом расписание церемонии поднимется через тот же вал. На обратной стороне будут копии почтовых ответов.

— А если Ордис прикажет снять доску?

Нутт не ответил сразу. Он взял вторую стопку, выровнял края и впервые за ночь посмотрел не на бумагу.

— Тогда останется расписание. Его уже понесут в главный зал. Копии на обратной стороне не видны, пока лист не перевернуть у кафедры.

— А если прикажет сжечь расписание?

— У Сивры будут лазаретные записи. У Эврана — маршрутные листы гостей. У Шевы...

— У Шевы есть Шева, — сказала Шева. — Это обычно портит людям планы.

Нутт кивнул, как будто это была признанная архивная категория.

Я смотрела на его руки. Они дрожали, но работали быстро. Человек мог бояться и всё равно вставлять доказательства в механизм, который застревал от лишней пылинки. Очень раздражающий урок. Приходилось уважать.

— Нутт.

— Да?

— Ты мог уйти после почтовой комнаты.

— Мог.

— Почему не ушёл?

Он снова полез в глубь доски, поддел тонкую защёлку ногтем и поморщился, когда металл царапнул кожу.

— Потому что я уже уходил.

Шева перестала крутить в пальцах украденный винт.

Нутт вставил последнюю пластину.

— Архив начали перешивать после моего разговора с Хранителем. Если бы я не испугался тогда, у нас было бы больше. Теперь я делаю так, чтобы следующий мой испуг не мог уничтожить всё сразу.

Это было сказано без красивой позы. Даже без взгляда в нашу сторону. Просто архивариус признал свою ошибку и закрутил винт.

Я бы на его месте сказала что-нибудь едкое. Нутт был умнее. Он промолчал и этим испортил мне заготовленную нежность.

Снаружи щёлкнул каблук.

Эвран поднял руку.

Мы замерли.

По галерее прошли двое служителей с корзиной свежих программ церемонии. Один зевнул. Второй сказал, что на выпускной кухне опять перепутали солёные пироги с сладкими. Академия могла вплетать людей в барьер веками, но победить кухонную рассеянность не сумела. В этом была слабая надежда для всех живых.

Когда шаги ушли, Эвран заглянул к нам.

— Следующий обход через четверть часа.

— Хватит, — сказал Нутт.

— Сивра ждёт в лазаретной кладовой.

— Она сказала ждать? — спросила Шева.

— Она сказала: «если они опять будут ползать по доске дольше нужного, я подпишу им справку о посмертной глупости».

— Узнаю медицинский подход.

Мы закрыли обратную панель. Нутт провёл ладонью по краю, проверяя, не торчит ли бумага. На лицевой стороне доски моё чужое имя всё ещё стояло под серой служебной чертой.

**Мереч Рута. Внеочередная выпускная готовность. Барьерное наблюдение.**

На этот раз я не стала шутить.

Лазаретная кладовая оказалась тесной комнатой между шкафом с бинтами и стеной, за которой кто-то всю ночь кашлял так методично, будто отрабатывал дисциплину дыхания. Сивра разложила на столе журналы, копии страниц и чистые листы. На ней был тот же фартук, только теперь на кармане расплылась чернильная клякса.

— Ты испачкалась, — сказала Шева.

— Это чернила.

— Я не осуждаю. Просто приятно видеть, что лазарет тоже умеет кровоточить канцелярией.

Сивра даже не моргнула.

— Сюда.

Она указала нам на листы. Строки были выведены сухо, без лишнего жара: дата, студент, тип ожога, участок кожи, реакция на барьерный состав, примечание о повторяемости перед выпускными процедурами. У младших студентов имена были заменены шифрами. У выпускников прошлых лет — те номера, что мы успели подтвердить по полосам Нутта.

— Это не докажет вплетение, — сказала Сивра. — Докажет, что травмы начинались до «закрытой службы» и повторялись по одному протоколу.

— Для ректора мало, — сказал Эвран.

— Для гостей достаточно, чтобы перестать хлопать.

Шева присвистнула.

— Сильно.

— Правда часто работает грубо, если не оборачивать её в академическую вату.

Сивра взяла перо. На последнем листе уже стоял заголовок: **Медицинское свидетельство о повторяющихся предритуальных ожогах**.

— Если подпишешь, — сказал Дайр от двери, — Ордис не оставит тебя в лазарете.

Он пришёл тихо, с двумя свёрнутыми таблицами под мышкой и лицом, на котором за ночь поселилась взрослая усталость. Не та, что появляется после бессонницы. Та, которую обычно выдают вместе с семейными архивами и плохими выводами.

Сивра не подняла головы.

— Я знаю.

— Без подписи бумагу можно выставить подделкой.

— Я знаю.

— С подписью тебя можно выставить сообщницей.

— Ренк, если вы продолжите перечислять очевидное, я запишу вам покой на три часа и буду иметь медицинское основание вас ударить.

Дайр закрыл рот.

Сивра подписала:

**Сивра Грай, помощница лазарета Первого Ранга.**

Рука у неё не дрогнула.

Я почему-то запомнила не подпись. Каплю чернил на кончике пера. Она набухла, чуть вытянулась и не упала. Сивра успела промокнуть её краем тряпки.

— Выглядит слишком чисто, — сказала она. — Эвран, маршрут гостей.

Эвран положил на стол лист.

— Через рейтинговую галерею пройдут семьи лучших студентов, младшие кураторы, два дворцовых наблюдателя и городской попечительский совет.