Имя в барьере

— Сайра, это я.

Тишина.

Потом голос.

Не снаружи. Внутри зубов, под языком, там, где слова ещё не решили, будут ли произнесены.

— Тая?

Я закрыла глаза.

— Да.

— Ты... не отправляй третье. Там ошибка.

Третье письмо. Я помнила. Там я написала, что у нас во дворе расцвела северная айва, хотя это была соседская яблоня, и Сайра бы меня обязательно поймала.

— Я уже отправила.

— Нет. Не дошло.

— Я знаю.

Голос смазался.

— Мама сказала... нет, это не мама. У неё руки в муке. Не наша кухня. Не наш стол.

Стекло под ладонью стало холодным.

Вместо Сайры пришла чужая память.

Я стояла у низкого окна в доме, которого никогда не видела. На столе лежал круглый хлеб, рядом письмо с академическим гербом. Женщина в синем фартуке вытирала руки о полотенце и говорила кому-то за моей спиной, что сын всегда мечтал служить при дворе, значит, надо гордиться. На её пальце была мозоль от иглы. В углу дымилась лампа. В письме не было ни одного слова о стене.

Память дёрнулась.

Теперь коридор пахнул мокрой шерстью, железом и лекарственной мазью. Чужая рука, не моя, подписывала журнал передачи знака старосты. Имя под пером было уже пустым, но рука писала дальше, будто пустоту тоже можно оформить.

Потом Сайрин голос снова прорезался.

— Тая, не все письма... держатся. Они идут через нас. Через шов. Я читаю не глазами.

— Что значит через вас?

— Не знаю.

Это было хуже, чем «не могу».

Сайра всегда знала. Даже когда врала, что не знает, у неё лицо становилось специальным. Сейчас у голоса не было лица. Он цеплялся за мои письма, за чужие кухни, за старостинский журнал, за всё сразу, и каждый раз терял край.

— Сколько у нас времени? — спросила я.

Чернила на стекле рванулись вниз.

— Выпуск... близко. Он переставит места. Третья метка не свидетель. Третья метка — дверь. Нет, это не моё слово. Кто сказал дверь?

— Сайра.

— Тайра, если ты будешь искать меня одну, он заберёт тех, кто держит тебя за имя.

Шева выругалась рядом. Значит, часть слов слышали все. Имя тоже: Эвран перестал дышать так официально, Нутт прижал рамку к груди, а Дайр смотрел не на меня, а на трещину в стекле.

Стекло треснуло тонкой белой линией.

Сивра схватила меня за плечо.

— Хватит.

Я не убрала руку.

— Сайра, слушай. Письма здесь. Все мои письма. Я нашла.

Ответ пришёл не сразу.

— Ты писала?

Слова ударили под рёбра так тихо, что я даже не согнулась.

— Да.

— Я ждала.

Потом связь оборвалась.

Не с хлопком, не с криком, не с красивой болью. Просто стекло стало стеклом, письмо — бумагой, а коридор — узкой служебной кишкой, где шесть живых людей стояли вокруг одной дурной надежды и не знали, куда деть руки.

Шева забрала письмо у меня сама.

— Всё. Возвращаемся.

Я хотела спорить.

Сивра посмотрела на меня так, что спор решил остаться при мне.

В почтовой комнате Нутт уже закончил копии. На столе лежали три стопки: семейные письма, стандартные ответы, мои неотправленные письма к Сайре. Эвран добавил к ним папку прежнего старосты с пустым именем.

— Это нельзя просто спрятать в архиве, — сказала Шева.

— В архиве это сотрут, — сказал Нутт.

— В лазарете объявят подделкой, — сказала Сивра.

— В мастерских у меня больше нет допуска, — сказал Дайр.

Шева посмотрела на нас по очереди.

— Значит, кладём туда, где все смотрят.

— В столовую? — спросила я.

— Не искушай. Рейтинговая галерея.

Дайр нахмурился.

— Во время выпускного?

— Да. Там будут студенты, семьи, представители короны, преподаватели и все красивые люди, которые любят делать вид, что не видят грязь, пока грязь не легла им на ботинок. Доска умеет показывать имена. Значит, покажет пустые места, письма и ответы.

Нутт побледнел.

— Механизм доски не предназначен для...

— Нутт.

— ...но обратная сторона расписания церемонии проходит через тот же вал.

— Вот видишь, — сказала Шева. — Даже твой страх образованный.

Дайр взял одну копию стандартного ответа.

— Публичное раскрытие без нового контура может вызвать панику. Если люди увидят, что барьер держится на вплетённых, но не увидят рабочей замены, Ордис скажет, что мы хотим открыть Изнанку ради семейной истерики.

— Он и так скажет, — сказала я.

— Да. Но тогда у него будет меньше правды под ногами.

Сивра кивнула.

— Нужен малый опыт. Добровольцы. Короткий импульс. Подписи настоящими именами. И медицинская запись до и после.

— Прекрасно, — сказала Шева. — Наконец-то план, где все сначала добровольно портят себе здоровье, а потом оформляют бумаги.

Эвран молча положил старостинский знак на стол.

Мы посмотрели на него.

— У меня есть доступ к галерее перед церемонией, — сказал он. — И к маршрутам гостей. Если прежний староста исчез на передаче, я хочу, чтобы его пустое место увидели не только мы.

Нутт медленно придвинул к себе копии.

— Я могу спрятать ведомости в механизме доски. Не всё сразу. Частями. Если доску попытаются очистить, одна часть проявится на расписании.

— Сивра? — спросила Шева.

— Я подготовлю записи ожогов. С именами пациентов закрыто, с моим именем открыто.

— Дайр?

— Найду, как подать короткий импульс без мастерской. Квела оставила мне достаточно, чтобы понять ограничение. Недостаточно, чтобы это было разумно.

— Значит, академический стандарт соблюдён, — сказала я.

Шева взяла мои письма и перевязала их заново, но уже не серой ниткой, а куском красной лазаретной тесьмы от Сивры.

— А ты, Тайра, перестаёшь ждать полного ответа от стены.

Я посмотрела на неё.

Она не отвела глаз.

— Сайра теряет края. Ордис переставляет схему. Твои письма лежали здесь год, и никто из нас не станет делать вид, что у нас есть ещё один спокойный месяц.

Мне хотелось сказать, что она не имеет права решать за меня.

Но это было бы смешно после всего, что я сама решала за других.

Я взяла верхнее письмо из связки. Номер один. Мой почерк. Чужая отметка на полях. Потом положила его в общую стопку доказательств.

— Галерея, — сказала я. — Но сначала малый контур.

Дайр кивнул.

— До выпускного.

За дверью почтовой комнаты прошёл ночной обход. Шаги остановились у арки, постояли, потом ушли дальше. Эвран погасил лишнюю свечу пальцами и закрыл шкаф.

Мы вышли не победителями. Скорее людьми, которые нашли в доме горящий подвал и теперь спорили, где взять воду, не разбудив хозяина с ножом.

У лестницы Шева сунула мне под плащ одну копию моего первого письма.

— Зачем?

— Чтобы Академия больше не была единственной, кто хранит твою дурную пунктуацию.

Я посмотрела на лист. Кривой угол, чернильная точка, номер, поставленный чужой рукой.

— У меня нормальная пунктуация.

— Для человека под следствием — роскошная.

Мы пошли вверх к общежитию. Впереди был выпускной, рейтинговая галерея, малый контур и ректор, который уже держал моё поддельное имя как удобную верёвку.