Страница 42 из 71
Боль стала другой. Не острой. Глухой, рабочей. Как если бы под ногтем застряла заноза, а ты пыталась вытащить не занозу, а память о ней из доски.
Чёрная линия под серой заплаткой дрогнула.
Камень вокруг неё не закрылся. Он, наоборот, показал старую форму повреждения: тонкий кривой разрез, уходящий под два блока, там, где учебный контур успел сделать поверхность гладкой.
Квела резко выдохнула.
— Вот.
— Что «вот»?
— Он не чинит. Он прячет.
— Контур?
— Ежегодный узел.
Медное кольцо отпустило.
Я отшатнулась и едва не села на дорожку. Квела удержала меня за плечо. Очень неудобно: человек, которого я собиралась подозревать ещё минимум неделю, не дал мне удариться затылком о камень.
— Не привыкайте, — сказала она.
— К чему?
— К падению в нужную сторону.
Я рассмеялась. Получилось сипло и коротко. Голос был на месте, но с краями, будто его тоже плохо переплели.
На стене трещина больше не выглядела закрытой. Она была видна под заплаткой, тонкая, злая, настоящая. Стихийный контур всё ещё держал поверхность, но теперь даже я видела: это крышка на кипящей кастрюле. Можно держать долго, если у тебя много рук и мало уважения к пару.
Квела снова приложила пластину к столбу. Медные кольца опустились, внешний контур стал плотнее. Она не смотрела на меня.
— Сколько таких мест? — спросила я.
— Видимых — девять. Под заплатками — больше.
— И вы знали?
— Я подозревала.
— Удобная разница.
Она повернулась. В сером свете рубец на её щеке был почти белым.
— Подозрение не останавливает ритуал. Измерение может.
— Ордису?
— Не только ему.
Она убрала пластину.
— Старшая клятва Хранителей держится на формулировке: один узел закрывает повреждение до следующего подтверждения. Если узел не закрывает, а маскирует старую память шва, клятва становится технически ложной.
— Какая прекрасная новость. Людей убивали неэффективно.
Квела посмотрела на стену.
— Да.
Она не стала смягчать.
Мне от этого стало хуже и легче одновременно. Взрослые в Академии обычно любили так обернуть ужас, чтобы он выглядел протоколом, традицией, назначением или красивой карьерой при дворе. Квела сказала «да» так, будто положила грязный инструмент на стол.
— Значит, вы против Ордиса?
— Нет.
— Вы издеваетесь?
— Я против ложного ремонта. Этого пока достаточно.
— Для кого?
— Для стены. Для вас — нет.
Очень честно. Хотелось попросить её перестать, но честность в Академии попадалась редко, и выбрасывать её было жалко.
Туман за парапетом снова поднялся. Квела повернула фонарь вниз. На миг я увидела там движение: не тело, не лицо, просто складку пространства, которая пыталась стать ближе. Барьер ответил низким гулом. В груди отозвалось неприятно, будто кто-то постучал изнутри ложкой.
— Что будет, если мы просто сорвём ритуал? — спросила я.
— Узел откроется. Старые заплатки потеряют подпитку. Изнанка найдёт самые свежие швы и самые слабые имена.
— Сайра.
— И не только.
Я села на корточки у стены. Ноги дрожали. Это было неприлично, но ночь, туман и камень, кажется, уже видели вещи хуже.
— Если оставить ритуал, он всё равно не чинит.
— Он покупает время.
— Чьё?
Квела не ответила сразу. Она прошла к именам старого прорыва и поставила фонарь между двумя вплавленными строками.
— Обычно это спрашивают так, будто время само виновато.
— А кто виноват?
— Люди, которые решили, что чужой выбор можно оформить задним числом.
Ветер ударил вдоль дорожки. Повязка на правой руке скрипнула. Под ней чёрная кайма болела уже не как ожог, а как вопрос с плохим почерком.
— Мне нужен способ вынуть Сайру.
— Вам нужен способ, чтобы стена не рухнула, когда вы попытаетесь вынуть Сайру.
— Прекрасно. Задача стала ещё хуже.
— Лучше.
— В каком месте?
— Теперь она точная.
Я подняла на неё взгляд.
— Вы умеете утешать, как Сивра лечит.
— Сивра лечит хорошо.
— Именно.
Квела впервые за ночь почти улыбнулась. Не улыбка, скорее экономия нахмуренности.
— Единственный узел держится на остаточной памяти одного вплетённого. Если заменить его распределённой связью, шов получит не топливо, а несколько подтверждённых опор.
— Добровольцы.
— Имена. Согласие. Право выйти до следующего подтверждения. Внешний Хранительский замок, иначе контур сочтут мятежным повреждением.
Она говорила не как человек, который мечтает о спасении. Как человек, который уже видел чертёж, но не все линии на нём сходились.
— Это можно сделать?
— Не знаю.
— У вас сегодня день честных ответов?
— У меня сегодня ночь плохих измерений.
Я встала. Колени не одобрили, но подчинились. Где-то в стене тихо прошёл звук. Не голос. Не Сайра. Просто барьер перекладывал вес с одной больной части на другую.
— Что вам нужно? — спросила я.
Квела подняла фонарь.
— Завтра вы никому не рассказываете, что я привела вас сюда.
— Конечно. Я же отлично храню тайны, пока они не начинают грызть мебель.
— Вы рассказываете Дорн ровно столько, чтобы она не устроила самовольный штурм лестницы.
— Слишком поздно, она уже выбрала лестницу как личного врага.
— Ренку нужны таблицы нагрузки не по выпускной тройке, а по распределённым аварийным контурам. Сивре — пульсовые записи до ожога, если они сохранились. Нутту — подтверждение, что медицинские приложения не только вырезали, но и связывали с корешками выпусков. Старосте Лому пока ничего лишнего.
— Почему Эврану меньше?
— Потому что он честный с журналами. Честные люди опасно подробно записывают то, что ещё не должно существовать на бумаге.
Я почти возразила. Потом вспомнила, как Эвран проводит линии в журнале, будто из них можно построить укрытие. Да, мог. И да, это могло нас убить.
Мы пошли обратно.
Дорога вдоль стены стала длиннее. Такое бывает после плохих разговоров: идёшь тем же путём, а мир уже успел переставить мебель. Имена старого прорыва тянулись у ног. Я старалась не читать их подряд. Не из неуважения. Просто каждое имя добавляло вес в карман, а карманы у моей формы не были рассчитаны на государственные преступления.
У двери Квела остановилась.
— Мереч.
— Да?
— Если услышите Сайру снова, не тяните её через повреждение.
Я сжала левую перчатку в кулаке.
— А если она зовёт?
— Тогда сначала найдите, что именно зовёт.
Слова были мерзкие. Полезные и мерзкие, как лазаретная мазь.
Дверь открылась в служебную лестницу. Тёплый внутренний воздух пах пылью, камнем и человеческими местами, где можно хотя бы притвориться, что потолок не упадёт.
Шева ждала у верхнего поворота.
Разумеется.
Она не спросила, почему я бледная. Хороший друг иногда не задаёт очевидных вопросов, чтобы оставить тебе маленький шанс на достоинство.
— Жива? — спросила она.